Читаем без скачивания Не женское дело. Земля неведомая. Своя гавань. Лев и ягуар - Елена Горелик

«Зажирели тутошние братья, — не без ехидства думал капитан Харменсон. — Расселись на землице, корни пустили, проедают богатую добычу, что захватили под командованием своей генеральши. Ну ладно — порадовались, и хватит, дайте другим порадоваться. Было ваше, станет наше!»

Высадились еще затемно, чтоб как раз к полудню дойти до городских стен. Путь головного отряда пролегал между кофейных плантаций. Дорога узкая, только-только двум телегам с мешками разъехаться. А через плантации не находишься: всю одежку, сколько есть, оставишь на этих чертовых ветках. Сунулись было по обходной дороге, что вела на север, но разведчики вернулись с недоброй вестью. Сперва они почуяли знакомую по маракайбской неудаче вонь, а затем увидели, что земля на три десятка ярдов вокруг пропитана тем самым дьявольским маслом. Только ткнись — сразу прилетит индейская стрела с горящим наконечником. И привет. Потому капитан Харменсон в обход и не пошел, хотя такой маневр как будто напрашивался. Идти одной колонной тоже не с руки. Мало ли, может, впереди засада с ружьями! Ведь на месте сен-доменгцев он бы точно поставил заслоны и засады. Как когда-то испанцы на Дарьенском перешейке.

Говорила же матушка — не зови беду, накличешь. Накликал…

Один из разведчиков, Томми-Фитиль, как будто оступился и тут же завопил во всю глотку. Напарник подскочил к нему, братва, не сразу сообразив, в чем дело, мгновенно повзводила курки, а некоторые принялись палить по кустам. На всякий случай… Когда капитан с боцманом и двумя матросами подошли посмотреть, выяснилось, что бедняга Томми попал ногой в ловушку. Отлично замаскированная на дороге ямка не больше фута глубиной, а на дне — дощечка, усаженная корабельными гвоздями, измазанными, судя по запаху, мясной гнилью. Теперь эти гвозди были в крови. Все, отвоевался Томми. Как ни выпендривайся доктор, а все равно придется ногу по колено отпилить, причем немедленно, не то матрос подохнет жуткой смертью.

И что теперь прикажете делать? Наверняка тут полно таких «сюрпризов».

— Бен, Кларк, О'Нейл! — рявкнул Харменсон. — Возьмите палки, пойдете вперед. Чтоб прошерстили каждый дюйм дороги. Пропустите хоть одну яму — сам вам ноги выдерну!

Матросы, осторожно ступая, спустились на обочину, вырезали себе по дрынку и пошли вперед, шаря палками по дороге словно слепцы. Хорошенький походец, черт бы его побрал… А тут еще подскочил капитан Фолкингем, верный слуга его величества: «В чем дело? Кто стрелял? Почему ползете, как беременные мухи?» Харменсон едва удержался, чтобы не вставить в свой рассказ несколько соленых словечек, красочно живописующих фамильное древо бравого королевского офицера. Впрочем, тот оказался парнем сообразительным. Одного взгляда на ловушку и воющего от боли Томми оказалось достаточно, чтобы претензии были сняты. Что ж, сен-доменгцы — «зажиревшие», черт возьми! — добились своего. Скорость продвижения десанта снизилась вдвое. А каждая минута задержки, как крепко подозревал капитан Харменсон, обернется лишней проблемой под стенами города.

И его подозрения оправдались полностью…

— Ты, приятель, в молчанку играть со своим нанимателем будешь, — спокойно, даже буднично говорил Этьен. — Со мной такие игры плохо заканчиваются. Объяснить, что я сейчас с тобой проделаю для начала?

Лейтенант Девре дураком не был и прекрасно понимал, куда влип. Чертов англичанин… Уж лучше бы осудили за растрату и отправили отрабатывать украденное на копях. А теперь что? За этим Бретонцем тянется дурная слава. С него станется на дыбу вздернуть и продержать над огнем, пока не вытряхнет пытаемого наизнанку. Но и признаться в своей вине нельзя. Мешает гордость. Кто такой этот Этьен? Черная кость, быдлота пиратская. Чтобы офицер и дворянин, даже бедный, падал на колени перед безродным выскочкой? Этьен может его насмерть запытать, может даже добыть нужные сведения. Но на это уйдет слишком много времени. Да и англичане наверняка уже подбираются к бухте и готовятся высадить десант. Хиггинс производил впечатление честного человека…

— Мне нечего вам сказать, месье, — с долей издевки проговорил Девре. — Вы же не хотите, чтобы я, желая избавиться от пыток, начал рассказывать вам сказки?

— Не хочу, — согласился Этьен, меняя тон на более любезный. — Но отчего мне кажется, будто сейчас вы были неискренни, лейтенант?

— Очевидно, вы недоверчивы по своей природе, месье, — молодого офицера даже слегка позабавил этот переход: «вы» вместо «ты».

— Верное наблюдение. — Этьен прошелся по комнате. А затем… Затем Девре даже не понял, что случилось. Ноги перестали его держать, и он повалился лицом вниз на красивый персидский ковер — напоминание об алжирском походе. Чертов Бретонец, зверски заломив ему руку за спину, пребольно надавил ногой на позвоночник.

— Я крайне недоверчив, месье, и на то у меня масса причин, — все так же спокойно произнес Бретонец. И, не меняя тона, добавил: — А теперь, гнида, слушай меня внимательно. Я сосчитаю до трех. Если не заговоришь, на каждый следующий счет буду ломать тебе по одной кости. Начну с пальцев, потом переломаю по очереди руки, ноги, ребра и хребет. Клянусь, я проделаю это так, чтобы ты не помер, а до девяноста лет пускал слюни и ходил под себя. Как тебе такой расклад? Не нравится? Тогда начинаю отсчет. Раз, два…

Форты Бон Шанс и Либертэ стреляли. Стреляли, несмотря на бешеный огонь англичан. Стреляли, зная, что осталось у них уже от силы по сотне снарядов на батарею из четырех орудий. Стреляли, зная, что если они прекратят огонь, вражеские корабли высадят десант прямо на набережную. А у каждого канонира в городе был свой дом или квартирка, у двоих из троих — семья. Пушки раскалялись, их остужали водой, давали короткий отдых и снова стреляли, стреляли, стреляли… Английские тяжелые снаряды дробили камни кладки, выли, пролетая над головами, поднимали фонтаны воды пополам с коралловым песком, вспахивали мостовые. Кому другому уже хватило бы с головой. Но англичане еще ни разу так плотно не сталкивались с джентльменами удачи, защищавшими свое. Потому бастионы, которые по всем законам войны должны были уже замолчать, не прекращали огонь. И не уставали благословлять дрезденца Мартина Лангера, выдумавшего бездымный «белый порох»…

Отряд Николя Жюстена быстренько обернулся — за новой партией ракет и на новую позицию. Между фортами Бон Шанс и Либертэ. Там, где нет старой испанской стены, а улицы выселок выходят прямиком на набережную. Конечно, неудобно превращать крыши домов в стартовую площадку для ракет, так недолго дома пожечь, но что поделаешь? Война. А на ней потери неизбежны. Хотя… Крыши-то крыты не пальмовым листом по испанскому обычаю, а на французский манер, хорошо обожженной черепицей. Ходить по такой кровле — сущее наказание. В башмаках потопчешь до осколков, а босиком — черепица под южным солнышком раскалилась что те адские сковородки. Жюстен плюнул и пошел в башмаках… Установить направляющие на крыше было не так-то просто, но на полигоне чертов германец гонял их до седьмого пота. Вот сразу видать — мужик когда-то был офицером. Зато ракетчики теперь смогли бы поставить направляющие не то что на крыше дома — на шпиле собора!

Вторая линия англичан, уже пострадавшая от их умения на один целый фрегат и такелаж пары его товарищей, медленно подходила к месту сражения. Да… Расстояние — полмили от берега. Тут придется извернуться, чтобы попасть, ракеты может заметно снести ветром вправо. А если так, то прицеливаться нужно с учетом ветра, левее. Так и сделали.

— Готовы, черти? — окликнул он помощников, расположившихся на соседних крышах.

— Готовы!

— Поджигай фитили!

Снова шестнадцать ракет. Только на этот раз одна рыскнула вниз и упала в воду. Остальные пошли в нужном направлении. И четырем из них повезло взорваться над еще одной парой фрегатов-неудачников. А в ответ на стрельбу тяжелых фрегатов заговорили молчавшие до тех пор скрытые батареи. Пушки там стояли как на сторожевиках — небольшого калибра, но длинноствольные. Приятного для фрегатов будет маловато.

Дела ракетчиков Сен-Доменга пока складывались удачно. А форт Осама, самый мощный на острове, молчал. Его тяжелым пушкам, что уцелели при взрыве Турель де Рош, попросту нечем было стрелять.

Комендант Франческо Бенедетти, уроженец богатой Венеции, крыл англичан такими словами, что даже камни вверенной ему крепости, имей они уши, покраснели бы от стыда. Сбежавший от правосудия родной республики (наколол соперника на шпагу), от преследования инквизиции (был замечен в богомерзкой алхимии) и французских кредиторов (взял в долг три тысячи ливров и, само собой, не отдал), пять лет назад он не знал, куда податься, чтобы не угодить на плаху, костер или в долговую тюрьму. Нетипичным он был венецианцем, что попишешь… Переменчивый ветер судьбы вовремя принес его во французский Брест, в один из припортовых кабаков, где местные моряки как раз обсуждали последние новости с Антильских островов. Мол, тамошние пираты, награбив чертову кучу золота, придумали какую-то республику и приглашают хорошо знающих свое дело людей на антильские хлеба. Бенедетти сразу вспомнил, что он не только бретер, алхимик и должник, но еще и канонирский офицер. Завербовался. Переехал за океан и ни разу за пять лет о том не пожалел. Даже дослужился до коменданта главного форта! А тут такой пассаж. Предатель Девре, чтоб ему пропасть, наверняка использовал не только фитиль, но и фугасную трубку,[174] дабы отсрочить взрыв и улизнуть. Если бы не ополченцы, ушел бы, гаденыш. Ну теперь Бретонец, не к ночи он будь помянут, вынет из него все жилы! Что бы там ни было, проклятый лейтенант ответит за все — и за разрушенную крепость, и за загубленную карьеру синьора Бенедетти.