Читаем без скачивания Чуковский - Ирина Лукьянова

«Заслуги К. Чуковского в развитии советской литературы общеизвестны: к 70-летию со дня рождения он награжден орденом Ленина, а к 80-летию – орденом Трудового Красного Знамени. Считаем возможным ограничиться этими наградами» – таков был вывод из всего вышеизложенного. Поликарпов запросил у ЦК разрешения «выслать руководству Комитета, а также коммунистам – членам Комитета предложение поддержать линию старых большевиков о нежелательности присуждения К. И. Чуковскому Ленинской премии». "Как партийное руководство отреагировало на «предложение» Д. А. Поликарпова, установить не удалось, – писала Р. Романова, публикатор документов, связанных с присуждением Чуковскому премии. – В архиве сохранилась, однако, записка Комитета по Ленинским премиям в области литературы при Совете Министров СССР в ЦК КПСС от 14 апреля 1962 года с информацией о том, «как проходила заключительная сессия Комитета… в итоге работы которой были присуждены Ленинские премии 1962 года». Там, в частности, сообщается, что «при обсуждении кандидатуры К. Чуковского Пленум Комитета был ознакомлен (вместе с другими материалами, поступившими по этой кандидатуре) с письмом группы старых коммунистов… Но „члены Комитета, как противники книги Чуковского (Вл. Ермилов, считающий, что Чуковскому не удалось добиться анализа творчества Некрасова в целостности его идейно-образных структур), так и ее сторонники (А. Сурков, Р. Гамзатов, А. Каринян, В. Орлов, С. Смирнов, Л. Новиченко, В. Солоухин), не согласились с доводами Е. Д. Стасовой и ее товарищей. Выступавшие, – говорится в записке, – указывали, что Чуковский, как и многие интеллигенты, стоявшие до революции на враждебных марксизму позициях, проделал огромную идейно-творческую эволюцию, и это свидетельствует о силе нашей идеологии“, отмечали „большой вклад Чуковского в советскую культуру“, высказывали мнение, что „увенчание“ его книги Ленинской премией „будет справедливо не только за ее литературные достоинства, но и важно сегодня в борьбе за идейное искусство, потому что в ней утверждается Некрасов – боевой революционный поэт-реалист“. По итогам тайного голосования, состоявшегося 11 апреля 1962 года, Ленинская премия за книгу „Мастерство Некрасова“ К. И. Чуковскому была присуждена (70 голосов „за“, 23 „против“)».

Разумеется, то, что комитет не прислушался к мнению ЦК, не могло остаться без последствий. Поликарпов, рассказывает Романова, довольно скоро поставил вопрос об истечении срока полномочий ряда членов комитета; заговорили о том, что работа комитета была недостаточно хорошо подготовлена, но это уже другая история.

Чуковскому о присуждении Ленинской премии в тот же день сообщил Твардовский. Рассказал и о ходе обсуждения. К. И. записывал в дневнике: «Очень против меня ораторствовала Елена Стасова, с которой у меня было столкновение в Барвихе».

Чудные дела! За идейной ненавистью старых большевиков к «белогвардейцу» и «приспособленцу» неожиданно обнаружился банальный бытовой конфликт! В дневнике К. И. за 1959 год обнаруживаются две записи о Стасовой. Первая: «Душевная чистота, благородство. Но видно, что вся истрачена. Без остатка». И вторая, через десять дней: "Стасова оказалась самовлюбленной, деспотичной, черствой старухой. Все няни и сестры ненавидят ее, так понукает она этой «челядью». Я попросил ее, чтобы она не так громко гремела по вечерам своим радио. Она стала греметь еще громче, мучая меня этим до слез".

Весть о премии Чуковский, по его собственному выражению, «воспринял как радость и как тяжкое горе»: государственную любовь он переносил, пожалуй, так же тяжело, как и государственную ненависть.

22 апреля известие о присуждении Ленинских премий было опубликовано в «Правде» и «Известиях». Другими лауреатами стали белорусский поэт Петрусь Бровка, пианист Эмиль Гилельс, скульптор Лев Кербель, литовский поэт Эдуардас Межелайтис и художник, книжный график Владимир Фаворский. К Чуковскому пошел новый поток поздравлений, потянулись корреспонденты, теле– и радиожурналисты.

«Хотел ли я этого? – писал он в дневнике в день объявления о награде. – Ей-богу, нет! Мне вовсе не нужно, чтобы меня, старого, замученного бессонницами, показывали в телевизорах, чтобы ко мне доходили письма всяких никчемных людей с таким адресом: „Москва или Ленинград. Корнелю Чуйковскому“, чтобы меня тормошили репортеры. Я потому и мог писать мою книгу, что жил в уединении, вдали от толчеи, пренебрегаемый и „Правдой“, и „Известиями“. Но моя победа знаменательна, т. к. это победа интеллигенции над Кочетовыми, Архиповыми, Юговым, Лидией Феликсовной Кон и другими сплоченными черносотенцами».

Это и в самом деле была победа литературы над идеологией. И хотя формально премией было отмечено «Мастерство Некрасова», книга, написанная скованно, с оглядкой на цензуру, – все понимали, что награда дается по литературному, а не идейному признаку, по совокупности заслуг, причем заслуг именно перед словесностью, а не партией и правительством.

В феврале 1962 года Валерий Кирпотин сделал в дневнике большую запись о Корнее Чуковском. Нарисовал, кажется, убедительный портрет:

"80 лет, работоспособен, подвижен, великолепный слух, не пользуется очками. У него отличная память, он интересный, занимательный, забавный рассказчик. В бытовом смысле – полное благополучие: дача, как у банкира, 4 или 5 человек обслуживающего персонала. Богат очень, может быть, и в новых деньгах миллионер. Кругом атмосфера поклонения, удивления. Писатели, с которым он поговорил, чувствуют себя отмеченными, гордятся знакомством с ним. Лишь несколько переделкинцев постарше, «пофамилистее», шарахаются в сторону, завидев его, не хотят участвовать в этой специфической «Чуковской» куртуазности.

Корней Иванович построил на свои средства детскую библиотеку в Переделкине, посадил библиотекаршей свою родственницу, но уже по государственному штату. Он ходит к детям, и дети знают его в лицо. Получает много писем, в том числе из-за границы…

В пять часов вечера ежедневно приходит в Дом творчества писателей пить чай. Его окружают, ищут внимания, считают за честь посидеть с ним за одним столом. А он жестикулирует, вскрикивает, делает театральные жесты и говорит об интересном, преимущественно вспоминает. Он всегда в центре и всегда в общении с главными людьми в литературе. Но и сам ходит гоголем.

Встретится на прогулке с литераторами у Дома творчества—и опять машет руками, отступает, идет задом наперед, что-то увлеченно рассказывая, разыгрывая. Дирижирует и опять рассказывает. В его воспоминаниях он около Горького, он около Андреева. И в Оксфорде его ждут. И все правда, почти правда. И как-то само собой оказывается, что с редактором, с членом редколлегии, с влиятельным человеком он внимательнее и комплиментарнее. И книжечку свою преподнесет, и все в такой форме, что «нужный» человек восхищается и тает. И даже сейчас, когда у него все есть, что можно себе вообразить, всегда комбинирует, интригует, ищет выгоду, хотя бы формальную".