Или полночь? Часы не работали уже давно. Илана слышала, что их несколько раз пытались починить, но так ничего и не получилось.
– Да и зачем их чинить? – говорил Мартин Кейн. – Они показывают хорошее время.
– И чем оно хорошее? – спросила Илана. – Полночный час считается самым зловещим.
– Так может, это полдень, – улыбнулся художник. – А вообще неважно… Двенадцать часов – время волшебное. День или ночь – всё равно. Когда стрелки приближаются к двенадцати, ты словно в ожидании чуда.
– А какого ты ждёшь чуда?
За Мартина ответила его мать:
– Он ждёт, что его картины будут приносить доход. И что ими увешают лучшие залы Королевской галереи.
Мартин Кейн зарабатывал на жизнь тем, что делал копии картин старых мастеров – по репродукциям, которые извлекал из интернета. В последнее время в Германаре была мода на живопись докосмической эры. Продать что-нибудь из собственных картин ему удавалось редко. Илана любила бывать у Кейнов. Ей нравился ветхий, уютный, со скрипучими деревянными лестницами дом, где всё, включая кухонные полотенца, пропахло масляными красками. Ей нравилась странная разношерстная компания, которая частенько собиралась в доме художника по вечерам. Нравились пирожки, которые стряпала госпожа Гертруда. Нравился Илане и огромный чёрный кот по имени Люцифер, неизменно взиравший на всех с угрюмым презрением. Но особенно Илане нравились картины Мартина, коими был завален весь чердак. Большинство столичных критиков были членами Партии борцов за чистоту. Они не позволяли Мартину ни выставляться, ни участвовать в ярмарках, обвиняя его в пропаганде то порнографии, то язычества, то сатанизма. Некоторые картины Мартина казались Илане жутковатыми, но они все были так красивы, что хотелось смотреть на них часами.
С тех пор, как Гертруда Кейн вылечила бабушку Полли от болей в спине, они подружились и частенько ходили друг к другу в гости. Отправляясь к Кейнам, бабушка брала Илану с собой – чтобы не оставлять ребёнка одного. К тому же ребёнок обожал выпечку госпожи Гертруды. На маленькой уютной кухне «часовни» было интересно. Под самым потолком сушились травы, на полках вдоль стен теснились многочисленные бутылки и склянки с содержимым всех цветов и оттенков. На каждом пузырьке была наклейка с надписью, сделанной чётким, красивым почерком госпожи Гертруды. Илана ничего не понимала ни в лекарствах, ни в лекарственных травах, и названия всех этих снадобий казались ей некими магическими словами, имеющими не меньшую силу, чем сами лекарства. Когда она сказала об этом госпоже Гертруде, та даже и не подумала посмеяться над «глупыми детскими фантазиями», как это сделали бы большинство взрослых, включая бабушку Полли.
– Конечно, детка, – совершенно серьёзно промолвила она. – Слова тоже имеют силу. Недаром же говорят, что у всего в этом мире должно быть имя.
На кухне «часовни» было интересно, но чем старше становилась Илана, тем чаще предпочитала обществу бабушки и госпожи Гертруды компанию, которая собиралась в гостиной. Если точнее, это была смесь гостиной и мастерской. Здесь во всех углах валялись карандаши, мелки и бумага для набросков. Мартин Кейн почти всегда работал. Он не расставался с карандашом и блокнотом, даже когда беседовал со своими гостями. Впрочем, говорил он обычно меньше всех. Разговоры в гостиной велись самые разные, и Илана, которую никогда никто не прогонял, готова была слушать их часами. А уж если речь заходила о ютах, девочка старалась не пропустить ни слова.
В гостиной нередко работал телевизор. Как-то раз по одному из местных каналов показали выступление пастора Коула.
– Мы не против всех иноземцев, – заявил пастор. – Мы против тех, кто засоряет нашу страну вредными вещами и идеями. Нас пугает не внешнее уродство ютов, а их безбожие и неблагонадёжность.
– Они не безбожники, – сказал Мартин. – Мы мало что знаем про ютов, но, мне кажется, у этих людей есть вера.
– «У этих людей…» – усмехнулся Джек Эмерсон.
Это был невысокий всегда аккуратно причёсанный молодой человек в огромных очках. Илане порой казалось, что он за ними прячется. Зрение Джека не поддавалось внутренней корректировке. Он мог бы сменить очки на линзы, но ему явно не хотелось. Однажды он снял очки, чтобы протереть, и Илана увидела, что без этих больших – в пол-лица – чуть затемнённых стёкол Джек Эмерсон похож на обиженного мальчишку. Говорили, что Джек очень талантливый физик, а фирма, в которой он работает, не выделяет ему средств для осуществления какого-то его гениального проекта. Кажется, Джек хотел доказать, что время – это ещё один вид материи…
– Ты уверен, что они люди?
– Да кто бы они ни были, Джек! – горячо заговорила Таня Коэн. – Они такие же разумные существа, как и мы. Они имеют право на свою веру. На своё собственное понимание природы божественного…
Таня Коэн, тощая насквозь прокуренная поэтесса лет тридцати пяти, никак не могла смириться с тем, что потерпела крах в большой литературе. Она постоянно твердила, что её стихам, как драгоценным винам, настанет свой черёд. Это была цитата из одной великой поэтессы докосмической эры1. Иногда, изрядно хлебнув ликёра, Таня подзывала к себе Илану и читала ей что-нибудь из своих творений – сплошь про снежные метели, которые заметают всё на свете, да ещё про омуты, где плавают белые лилии, которые топчут бездушные люди. Непонятно только, как это можно проделывать в омуте… Но вообще-то Илана уже знала, что стихи нельзя понимать буквально. В них надо видеть художественные образы. И она понимала, что разница между стихами той поэтессы прошлого и стихами Тани Коэн примерно такая же, как между ликёрами госпожи Гертруды и кислым молоком. Естественно, Тане она этого не говорила. Поэтесса-неудачница была совершенно безобидным существом и хорошо относилась к Илане. Сейчас Таня Коэн пыталась подзаработать, делая комиксы из популярных старинных боевиков.
– Меня просто потрясают выступления этих наших святош-ортодоксалов, – продолжала Таня. – Особенно одно их любимое выражение – «неверующие язычники»! Если язычники, то какие же они неверующие? Ведь язычество – религия. По-моему, все язычники, ну или почти все, верят в того же, в кого и христиане. В отца небесного. Во всех древних религиях главное божество – бог неба. А младшие божества – примерно то же, что и христианские святые…
– Ну, есть ещё вполне реальные люди, которых канонизировали, – вставил Джереми Лойс, художник-карикатурист почти двухметрового роста и весьма угрюмого характера.
Илана не могла понять, как такой человек может рисовать смешные картинки. Впрочем, она
