Читаем без скачивания 12 историй о любви - Коллектив авторов

«Ну, что же смущает меня?» – сказал себе Левин, вперед чувствуя, что разрешение его сомнений, хотя он не знает еще его, уже готово в его душе.

«Да, одно очевидное, несомненное проявление божества – это законы добра, которые явлены миру откровением, и которые я чувствую в себе, и в признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с другими людьми в одно общество верующих, которое называют церковью. Ну, а евреи, магометане, конфуцианцы, буддисты – что же они такое? – задал он себе тот самый вопрос, который и казался ему опасным.

– Неужели эти сотни миллионов людей лишены того лучшего блага, без которого жизнь не имеет смысла? – Он задумался, но тотчас же поправил себя. – Но о чем же я спрашиваю? – сказал он себе. – Я спрашиваю об отношении к божеству всех разнообразных верований всего человечества. Я спрашиваю об общем проявлении Бога для всего мира со всеми этими туманными пятнами. Что же я делаю? Мне лично, моему сердцу открыто несомненно знание, непостижимое разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить это знание.

Разве я не знаю, что звезды не ходят? – спросил он себя, глядя на изменившую уже свое положение к высшей ветке березы яркую планету. – Но я, глядя на движение звезд, не могу представить себе вращения земли, и я прав, говоря, что звезды ходят.

И разве астрономы могли бы понять и вычислить что-нибудь, если бы они принимали в расчет все сложные разнообразные движения земли? Все удивительные заключения их о расстояниях, весе, движениях и возмущениях небесных тел основаны только на видимом движении светил вокруг неподвижной земли, на том самом движении, которое теперь передо мной и которое было таким для миллионов людей в продолжение веков и было и будет всегда одинаково и всегда может быть поверено. И точно так же, как праздны и шатки были бы заключения астрономов, не основанные на наблюдениях видимого неба по отношению к одному меридиану и одному горизонту, так праздны и шатки были бы и мои заключения, не основанные на том понимании добра, которое для всех всегда было и будет одинаково и которое открыто мне христианством и всегда в душе моей может быть поверено. Вопроса же о других верованиях и их отношениях к божеству я не имею права и возможности решить».

– А, ты не ушел? – сказал вдруг голос Кити, шедшей тем же путем в гостиную. – Что, ты ничем не расстроен? – сказала она, внимательно вглядываясь при свете звезд в его лицо.

Но она все-таки не рассмотрела бы его лица, если б опять молния, скрывшая звезды, не осветила его. При свете молнии она рассмотрела все его лицо и, увидав, что он спокоен и радостен, улыбнулась ему.

«Она понимает, – думал он, – она знает, о чем я думаю. Сказать ей или нет? Да, я скажу ей». Но в ту минуту, как он хотел начать говорить, она заговорила тоже.

– Вот что, Костя! Сделай одолжение, – сказала она, – поди в угловую и посмотри, как Сергею Ивановичу все устроили. Мне неловко. Поставили ли новый умывальник?

– Хорошо, я пойду непременно, – сказал Левин, вставая и целуя ее.

«Нет, не надо говорить, – подумал он, когда она прошла вперед его. – Это тайна, для меня одного нужная, важная и невыразимая словами.

Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило вдруг, как я мечтал, – так же как и чувство к сыну. Никакого сюрприза тоже не было. А вера – не вера – я не знаю, что это такое, – но чувство это так же незаметно вошло страданиями и твердо засело в душе.

Так же буду сердиться на Ивана-кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, – но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее – не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!»

О романе

Современность романа Л. Толстого «Анна Каренина» заключается не только в актуальности проблематики, но и в живых подробностях эпохи 70-х годов, нашедшей в нем отражение. В «Анне Карениной» есть датированные эпизоды – проводы добровольцев (VIII часть) – лето 1876 года. Если идти от этой даты к началу романа, то весь хронологический порядок событий проясняется с полной отчетливостью. Анна Каренина приехала в Москву в конце зимы 1873 года (I ч.). Трагедия на станции Обираловка произошла весной 1876 года (VII ч.). Летом того же года Вронский уехал в Сербию (VIII ч.). Хронология романа строилась не только на календарной последовательности событий, но и на определенном выборе подробностей из современной жизни. Так появляются в романе упоминания о Самарском голоде и Хивинском походе (1873), о всеобщей воинской повинности и воскресных школах (1874), о проекте памятника Пушкину и университетском вопросе (1875), о Милане Обреновиче и русских добровольцах (1876). Именно в эти годы Толстой написал и почти полностью опубликовал свой роман. Не случайно одна из заметок Достоевского об «Анне Карениной» называется «Злоба дня». Действие в романе Толстого было синхронным по отношению к текущей жизни.

В годы работы над «Анной Карениной» Толстой не вел дневников. «Я все написал в «Анне Карениной», – говорил он, – и ничего не осталось» (62, 240).[319] В письмах к друзьям он ссылался на свой роман, как на дневник. «Я многое, что я думал, старался выразить в последней главе апрельской книжки «Русского вестника», – пишет он в письме к Фету (62, 272). В этой главе рассказывается о смерти Николая Левина. Толстой вносил в роман многое из того, что было им самим испытано и пережито. Покровское напоминает Ясную Поляну. Занятия философией, хозяйственные заботы и то, как Левин ходил вместе с мужиками косить Калинов луг, – все это было для Толстого автобиографично, словно дневник. Левин писал мелом на ломберном столике начальные буквы тех слов, которые он хотел сказать Кити, а она угадывала их значение. Примерно так же произошло объяснение Толстого с С.А. Берс. «Я следила за его большой, красной рукой и чувствовала, что все мои душевные силы и способности, все мое внимание были энергично сосредоточены на этом мелке, на руке, державшей его»,[320] – вспоминает С.А. Толстая. Правда, в письме к Софье Андреевне от 9 сентября 1862 года Лев Николаевич принужден был изъяснить свою ломберную криптограмму обыкновенными словами, а в дневнике того же года отметил: «писал напрасно буквами Соне» (48, 41).

Самая фамилия Левина образована из имени: Лев Николаевич – Лёва – Лёв Николаевич (как его называли в домашнем кругу). Фамилия Левина воспринималась именно в этой транскрипции (ср. упоминание о «Лёвине и Кити» в письме И. Аксакова к Ю. Самарину).[321] Однако ни Толстой, ни его близкие никогда не настаивали на таком именно прочтении. Сходство Левина и Толстого несомненно, но так же несомненно и их различие. Об этом очень удачно сказал Фет: «Левин – это Лев Николаевич (не поэт)».[322] Фамилия эта в литературе тех лет не так уж уникальна: герой известной в то время повести А.В. Станкевича «Идеалист» тоже Левин. Повесть эта была связана с воспоминаниями о Н.В. Станкевиче, которого Толстой «любил, как брата», и с наследием 40-х годов. Следует заметить, что и Левин в «Анне Карениной» был нарисован как тип «русского идеалиста», во многом противостоящего «новейшим веяниям времени».

Реальные факты действительности входили в роман в преобразованной форме, подчиняясь творческой концепции Толстого. Поэтому невозможно отождествление героев «Анны Карениной» с их реальными прототипами. И хотя Толстой в черновиках иногда называл романических героев именами близко знакомых ему людей, чтобы яснее видеть их перед собой во время работы, он далеко уходил от того, что принято называть прототипом. Анна Каренина, по утверждению Т.А. Кузминской, напоминает Марию Александровну Гартунг (1832–1919), дочь Пушкина, но «не характером, не жизнью, а наружностью». Толстой встретил М.А. Гартунг в гостях у генерала Тулубьева в Туле. «Ее легкая походка легко несла ее довольно плотную, но прямую и изящную фигуру. Меня познакомили с ней, – рассказывает Т.А. Кузминская. – Лев Николаевич еще сидел за столом. Я видела, как он пристально разглядывал ее. – Кто это? – спросил он, подходя ко мне. – М-м Гартунг, дочь поэта Пушкина. – Да-а… – протянул он, – теперь я понимаю… Ты посмотри, какие у нее арабские завитки на затылке. Удивительно породистые».[323] В дневнике С.А. Толстой сохранилась заметка: «Почему Каренина Анна и что навело на мысль о подобном самоубийстве?» С.А. Толстая рассказывает о трагической судьбе Анны Степановны Пироговой, которую несчастная любовь привела к гибели. Она уехала из дома «с узелком в руке», «вернулась на ближайшую станцию Ясенки, там бросилась на рельсы под товарный поезд». Все это произошло вблизи Ясной Поляны в 1872 году. Толстой ездил в железнодорожные казармы, чтобы увидеть несчастную. «Впечатление было ужасное»,[324] – пишет С.А. Толстая. Но в романе были изменены и мотивировка поступков, и самый характер событий.