Читаем без скачивания Дата Туташхиа - Чабуа Амирэджиби

— А ну вылезай, — шепотом приказал абраг, но шепот этот показался мне сильнее грома — все с непривычки.

Я раздвинул поленья в задней стенке и высунул нос, чтобы он увидел меня. Мы молча смотрели друг на друга. Дата убрал маузер за спину и жестом спросил — чего ты здесь делаешь? Я знаком объяснил, что слежу за Чониа. Абрага разобрал смех, он даже рот рукой зажал. Я позвал его в свое убежище, отсюда — объяснил — удобнее наблюдать. Он подумал, подумал и влез ко мне.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Я рассказал все ему по порядку. Абраг рассмеялся, прикрыв лицо башлыком. У этого человека было одно странное свойство: он либо пребывал в глубокой задумчивости, либо веселился. Сколько ни наблюдал я его в лазарете, середины он не знал.

Мы всласть нашушукались, но я так и не понял, почему ему понадобилось следить за Чониа. Об этом я и строил догадки, поджидая свидания Чониа и Цуцы. Может быть, в Туташхиа заговорило чутье на приключения, понятное в абраге, и любопытство привело его сюда? А может быть, заметив, что Чониа собирается улизнуть из лазарета, он решил из предосторожности проследить за ним — не отправится ли негодяй в полицию, почуяв что-то подозрительное в них с Замтарадзе?

Туташхиа толкнул меня локтем — не спускай глаз с Чониа. Чониа все еще восседал на полене, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, ведущую в Поти. Несколько раз он даже ладонь приложил ко лбу, встал, одернув на себе пиджачишко, опять сел и, уронив голову, погрузился в задумчивость. Мне показалось, он нарочно напустил на себя вид человека, измученного ожиданием. «Что за нудное дело взвалили на меня», — говорила, казалось, вся его убогая фигурка.

Вскоре и мы разглядели то, что с таким усилием пытался увидеть Чониа. По дороге шагала здоровенная бабища. На плече хурджин — под стать ее росту. В руке — огромная корзина.

Она двигалась, как слон на водопой, степенно и тяжело отмеряя шаг.

— Такую великаншу вы когда-нибудь видели? — спросил я Туташхиа.

Абраг широко улыбнулся.

А баба шла, как большой корабль, и, поравнявшись с нами, стала.

Чониа лениво поднял голову и оглядел женщину с полным безразличием:

— Ты чего это уставилась на меня?

Женщина поставила корзину на землю и подбоченилась.

— А тебя что, мил-человек, отец с матерью кланяться не научили?! Чего уставилась! Небось такого ладного да пригожего на свете не видела.

— Давай иди себе, куда идешь, а то я тебя!.. — Чониа поднялся, одернул пиджачок и зашагал взад-вперед.

Вышагивал он с великим удовольствием, но руками размахивал, как необученный первогодок.

— Ой, мама родная, а расхаживает-то как важно эта коротышка! — искренне удивилась баба. — Мальчонка, ты чей, а? Меня здесь человек должен был ждать — где кустарник и дрова в ольховнике.

Чониа остановился, вгляделся в лицо женщины, сошел с обочины и сказал возмущенно:

— Ты часом не Цуца Догонадзе, жена Спиридона Сиоридзе, а идешь к Бесиа Квишиладзе?

— Да, так оно и есть.

— Так оно и есть, говоришь? А где у тебя совесть, столько времени ее жди. Бесиа твой погнал меня ни свет ни заря — утренним поездом, сказал, приедет. Я — Чониа. Давай, да побыстрее, чего там передать надо, времени у меня в обрез.

— Бери, да вон сколько притащить велел дурень-то мой. Я и то еле тяну. А тебе, птенчик ты мой, и с места не сдвинуть.

— Кончай болтать! В два раза возьму.

Квишиладзевская Цуца опять усмехнулась и взялась за корзину:

— Ну, как там мои мужики поживают?.. Пойдем-ка туда, к дровам, посидим, расскажешь по порядку.

Баба поставила свой багаж прямо перед нашим носом. Чониа устроился по другую сторону хурджина и корзины. Пока Чониа загибал про житье-бытье Квишиладзе и Сиоридзе, баба достала из хурджина вареную курицу, свежий сыр, копченую свинину и водку. Появились два граненых стакана. Чокнулись, выпили.

Что говорилось в лазарете про Сиоридзе, Чониа, конечно, запомнил. Другой наслушается всякой всячины о незнакомом человеке, а пересказать так, чтобы поверили, будто сам он этого человека знал, ни за что не сумеет. Но в правдивости Чониа сам черт не усомнился бы. Да зачем далеко ходить, даже я поверил было, что он и со Спиридоном Сиоридзе не разлей вода.

— Оголодали, вот оно что, — определила баба. — А Спиридон, сукин сын, знает, что Бесиа в мужья мне набивается?

— Да ты что, в своем уме? Они же поубивают друг друга.

— Поубивают, а то как же… У Спиридона-то, поди, уж и седина в волосах?

— У Спиридона твоего уж пять лет, как на голове ни волоска, чему бы там седеть, ты мне скажи!

— А тебе откуда знать, что на голове у Спиридона пять лет назад было?

— А как же мне не знать, если мы с ним на аджаметской станции вместе служили. Спиридон в стрелочниках ходил, пока у него паровоз с рельс не сошел. Я там шпалами ведал. Как Спиридона прогнали, я хотел на его место пристроиться, да не взял меня Эртаоз Николадзе.

— А что этот в Аджамети делал?

— Что делал? У Спиридона твоего на ногах пальцы считал! Чего же было ему еще делать, если он начальником станции был, Эртаоз Николадзе, да и по сей день, говорят, там сидит. Давно я в тех краях не бывал, может, и правда там, а может, и нет.

Квишиладзевская Цуца и Чониа опрокинули еще по стаканчику.

— Твоя правда, шестипалый — Спиридон. Только одно я в толк не возьму: как это ты, с куриный помет мужичонка, шпалы на себе таскал, а?

Баба, прищурившись, поглядела на Чониа.

— Болезнь да недуг, как возьмутся, кого хочешь одолеют. Я разве тогда таким был?

Баба подумала-подумала, пропустила еще стаканчик, но Чониа не дала — уж очень ты плох, сказала, в чем только душа держится, свалит тебя с ног, не дотащишь моей поклажи до лазарета.

— Ну так что он говорит, Спиридон Сиоридзе, где пропадал столько времени?

— А ничего не говорит. Помалкивает себе. С твоего Бесии честное слово взял, что ничего тебе о нем не скажет.

В наступившем молчании Чониа не останавливаясь двигал челюстями — жевал и глотал, жевал и глотал. А женщина ушла в свои мысли.

— А Бесиа мой скоро домой вернется? Что доктор говорит, когда отпустит?

— Доктор сказал, через две недели ходить будет. Вот и придет.

— Уж больно ты врать горазд, а такой плюгавенький! — удивилась квишиладзевская Цуца. — Ладно, переложу из хурджина в этот мешок, а ты уж проворней, пока туда доползешь, да обратно, да еще один конец, глядишь, поезд уйдет.

Баба быстро управилась, отхлебнула водки, сунула бутылку в мешок Чониа и взвалила ему на спину.

— Ну, поживей!

Чониа и налегке был не ходок. Как он этакую тяжесть собирался допереть до лазарета, было непонятно. Но жадность и успешный оборот дела, видно, придали ему сил, и он зашагал на удивление резво.

— Измучается, бедняга, да бог с ним, зато моим мужикам недельки на две хватит! — говорила баба сама себе. — И где это на свете видано, чтобы у одной бабы два мужика в одном лазарете лежали, да еще рядышком, а?! — Квишиладзевская Цуца залилась было смехом, но тут же, заткнув рот кулаком, оглянулась — Господи! Господи! Увидит кто — с ума, скажет, баба спрыгнула! Муж — тоже мне! Он потому на мне женился, что десятину кукурузы могу за день переполоть, да еще потому, что баба я в теле и не то, что Спиридон, негодяй, а любой мужик рад бы со мной улечься. Баба я хоть куда, все говорят, да я и без них знаю. А вдруг и Бесиа ко мне потому же льнет? Откуда им знать, как бабу любить? Ну, вот хоть раз додумался… хоть один из них, ну хотя бы конфеточку мне купить? Батраком я им мила, быком да волом… — Цуца разрыдалась, слезы в три ручья, и ну причитать: «Да будь проклят тот день, когда родилась я женщиной, только и знаешь, что горе мыкать, из беды не вылазишь. Одно слово — баба! Ладно еще, если господь детишек пошлет, а нет их — так последний мужичонка за человека тебя не считает. Спину гнуть — бабе. По покойнику выть — и то бабе, а мужикам что? Сидит на поминках, дует вино — и на том спасибо. На свадьбах, пока мужики не напьются, с ног валятся — баба сиди и гляди на них. Напьется, глаза зальет — совсем дураком делается. Да и трезвый — какая от него радость? А от пьяного? Домой на себе тащи, дома он на тебя с кулаками. Была б я мужиком! И что было бы? Как что? Привела бы в дом жену, нарожала б она мне детей — сама и крутись, а я — живи себе, на белый свет радуйся. Нет, ей одной крутиться-мучиться нехорошо, нет. А я б и вовсе не женилась! — Баба смахнула слезы платком, всхлипывания прекратились. — Не женилась бы, и все. Мало баб на свете… нашла б — только захоти. Пошла б… где эти… с ружьями — в караульщиках стала б служить. Да во мне девять пудов — что, дела б мне не нашлось? С моей статью — хоть куда возьмут. Погоди, погоди… В борцы, вот куда надо — в борцы. Да я б эту мелюзгу пораскидывала — только считать успевай! Симонику Вачарадзе взять, посильнее его много найдешь из тех, что по городам борьбой на хлеб зарабатывают? И не ищи — не найдешь. Так я этого Симонику у Пелагеи на свадьбе на себе таскала. Как кукурузный початок, могла зашвырнуть, куда б захотела… Выучилась бы их ремеслу — и ходила б по городам, искала славу. Ну и дури в тебе, Цуца Догонадзе! Ни отца у тебя, ни матери, ни мужа, ни детей. Ветер в голове и все… — И опять запричитала баба… — Хоть бы брата или сестру господь послал, а то одна как перст на всем белом свете.