Читаем без скачивания Новь - Иван Тургенев

Ну, все равно - мы будем работать, мы принесем им, нашим братьям, все, что мы знаем, - я, если нужно, в кухарки пойду, в швеи, в прачки... Ты увидишь, ты увидишь ...И никакой тут заслуги не будет - а счастье, счастье ...

Марианна умолкла; но взор ее, устремленный в даль, не в ту, которая расстилалась перед нею, - а в другую, неведомую, еще не бывалую, но видимую ей, - взор ее горел ...

Нежданов склонился к ее стану...

- О Марианна! - шепнул он, - я тебя не стою!

Она вдруг вся встрепенулась.

- Пора домой, пора! - промолвила она, - а то сейчас опять нас отыскивать станут. Впрочем, Валентина Михайловна, кажется, махнула на меня рукой. Я в ее глазах - пропащая.

Марианна произнесла это слово с таким светлым, радостным лицом, что и Нежданов, глядя на нее, не мог не улыбнуться и не повторить: пропащая!

- Только она очень оскорблена тем, - продолжала Марианна, - как же это ты не у ее ног? Но это все ничего - а вот что... Ведь здесь оставаться мне нельзя будет ... Надо будет бежать.

- Бежать? - повторил Нежданов.

- Да, бежать... Ведь и ты не останешься? Мы уйдем вместе. Нам надо будет работать вместе... Ведь ты пойдешь со мною?

- На край света! - воскликнул Нежданов, и голос его внезапно зазвенел от волнения и какой-то порывистой благодарности. - На край света! - В эту минуту он, точно, ушел бы с нею без оглядки, куда бы она ни пожелала! Марианна поняла его - и коротко и блаженно вздохнула.

- Так возьми же мою руку... только не целуй ее - а пожми ее крепко, как товарищу, как другу... вот так! Они пошли вместе домой, задумчивые, счастливые; молодая трава ластилась под их ногами, молодая листва шумела кругом; пятна света и тени побежали, проворно скользя, по их одежде - и оба они улыбались и тревожной их игре, и веселым ударам ветра, и свежему блистанью листьев, и собственной молодости, и друг другу.

Ч А С Т Ь В Т О Р А Я

XXIII

Заря уже занималась на небе, когда в ночь после голушкинского обеда Соломин, бодро прошагав около пяти верст, постучался в калитку высокого забора, окружавшего фабрику. Сторож тотчас впустил его и в сопровождении трех цепных овчарок, широко размахивавших мохнатыми хвостами, с почтительной заботливостью довел его до его флигеля. Он, видимо, радовался благополучному возвращению начальника.

- Как же это вы ночью, Василий Федотыч? Мы вас ждали только завтра.

- Ничего, Гаврила; еще лучше ночью-то прогуляться.

Хорошие, хотя и не совсем обыкновенные, отношения существовали между Соломиным и фабричными; они уважали его как старшего и обходились с ним как с ровным, как со своим; только уж очень он был знающ в их глазах! "Что Василий Федотов сказал, - толковали они, - уж это свято! потому он всяку мудрость произошел - и нет такого агличана, которого он бы за пояс не заткнул!" Действительно: какой-то важный английский мануфактурист посетил однажды фабрику; и от того ли, что Соломин с ним по-английски говорил, или он точно был поражен его сведениями - только он все его по плечу хлопал, и смеялся, и звал его с собою в Ливерпуль; а фабричным твердил на своем ломаном языке: "Караша оу вас эта! Оу! караша!" - чему фабричные, в свою очередь, много смеялись не без гордости: "Вот, мол, наш-то каков! Наш-то!" И он, точно, был их - и ихний.

На другое утро рано вошел к Соломину в комнату его любимец, Павел; разбудил его, подал ему умыться, кое-что рассказал, кой о чем расспросил. Потом они вместе наскоро напились чаю, и Соломин, натащив на себя свой замасленный серый рабочий пиджак, отправился на фабрику - и завертелась опять его жизнь, как большое маховое колесо.

Но ей была суждена новая остановка.

Дней пять спустя после возвращения Соломина восвояси на двор фабрики вкатился красивый фаэтончик, запряженный четверней отличных лошадей, и ливрейный бело-гороховый лакей, введенный Павлом во флигель, торжественно вручил Соломину письмо с гербовою печатью от "Его превосходительства Бориса Андреевича Сипягина". В этом письме, пропитанном не духами - фи! - а какой-то необычайно приличной английской вонью и писанном - хоть и в третьем лице, - но не секретарской, а собственной генеральской рукою, просвещенный владелец села Аржаного, извинившись сперва, что обращается к человеку, лично ему не знакомому, но о котором он, Сипягин, наслышан с самой лестной стороны, - брал на себя "смелость" пригласить к себе в деревню г-на Соломина, советы которого могли быть чрезвычайно полезны для него, Сипягина, в некотором значительном промышленном предприятии; и в надежде на любезное согласие г-на Соломина - он, Сипягин, посылает ему экипаж.

В случае же невозможности со стороны г-на Соломина отлучиться в тот день он, Сипягин, покорнейше просит г-на Соломина назначить ему другой, какой будет ему угодно, - и тот жеэкипаж будет с радостью предоставлен им, Сипягиным, в распоряжение г-на Соломина. Засим следовали обычные заявления, а в конце письма находилось post scriptum, уже в первом лице: "Надеюсь, что вы не откажетесь откушать у меня запросто, в сюртуке". (Слово "запросто" было подчеркнуто.) Вместе с этим письмом бело-гороховый лакей с некоторым как бы смущением подал Соломину простую, даже не запечатанную, а заклеенную записку от Нежданова, в которой стояло только несколько слов:

"Приезжайте, пожалуйста, вы здесь очень нужны и можете быть очень полезны; только, конечно, не г-ну Сипягину".

Прочтя письмо Сипягина, Соломин подумал: "А как же мне иначе ехать, как не запросто; фрака-то у меня в заводе нету... Да и на кой черт мне туда таскаться... только время терять!" - но, пробежав записку Нежданова, он почесал у себя в затылке и подошел в нерешительности к окну.

- Какой же изволите ответ дать? - степенно вопросил бело-гороховый лакей.

Соломин постоял еще немного у окна и наконец, встряхнув волосами и проведя рукой по лбу, промолвил:

- Еду. Дайте мне время одеться.

Лакей благоприлично вышел, а Соломин велел позвать Павла, потолковал с ним, сбегал еще раз на фабрику и, надев черный сюртук с очень длинной талией, сшитый ему губернским портным, и несколько порыжелый цилиндр, немедленно придавший его лицу деревянное выражение, сел в фаэтончик - но вдруг вспомнил, что не взял с собой перчаток; кликнул "вездесущего" Павла - и тот принес ему пару только что вымытых замшевых белых перчаток, каждый палец которых, расширенный к концу, походил на бисквит. Соломин сунул перчатки в карман и сказал, что можно ехать. Тогда лакей с какой-то внезапной, совершенно не нужной отвагой вскочил на козла, благовоспитанный кучер пискнул фальцетом - и лошади побежали.

Пока они постепенно приближали Соломина к имению Сипягина, этот государственный муж, сидя у себя в гостиной с полуразрезанной политической брошюркой на коленях, беседовал о нем с своей женой. Он поверял ей, что выписал его собственно затем, чтобы попытаться, нельзя ли сманить его с купеческой фабрики на свою собственную, так как она идет из рук вон плохо и нужны коренные преобразования! На мысли, что Соломин откажется приехать или даже назначит другой день, Сипягин и останавливаться не хотел, хоть сам же в своем письме к Соломину предлагал ему выбор дня.

- Да ведь фабрика у нас писчебумажная, не прядильная, - заметила Валентина Михайловна.

- Все равно, душа моя: и там машины, и здесь машины ... а он - механик!

- Да ведь он, быть может, специалист!

- Душа моя, во-первых - на Руси нет специалистов; а во-вторых - я повторяю тебе: он механик!

Валентина Михайловна улыбнулась.

- Смотри, мой друг: тебе уже раз не посчастливилось с молодыми людьми; как бы тебе во второй раз не ошибиться!

- Это ты насчет Нежданова? Но, мне кажется, цели своей я все-таки достиг: репетитор для Коли он хороший. А потом - ты знаешь: non bis in idem! Извини, пожалуйста, мой педантизм... Это значит, что две вещи сряду не повторяются.

- Ты полагаешь? А я так думаю, что все на свете повторяется ... особенно то, что в натуре вещей... и особенно между молодыми людьми.

- Que voulez-vouz dire? - спросил Сипягин, округленным жестом бросая брошюру на стол.

- Ouvrez les yeux - et vous verrez! - ответила ему Сипягина; по-французски они, конечно, говорили друг другу "вы".

- Гм! - произнес Сипягин. - Это ты про студентика?

- Про господина студента.

- Гм! разве у него тут (он повертел рукою около лба)... что-нибудь завелось? А?

- Открой глаза!

- Марианна? А? (Второе: "А?" было произнесено более в нос, чем первое.)

- Открой глаза, говорят тебе!

Сипягин нахмурил брови.

- Ну, это мы все разберем впоследствии. А теперь я хотел только одно сказать... Этот Соломин, вероятно, будет несколько конфузиться... ну, понятное дело, не привык. Так надо будет этак с ним поласковее...чтобы не запугать. Я это не для тебя говорю; ты у меня - золото и кого захочешь - мигом очаровать можешь. J'en sais quelque chose, madame! Я это говорю для других; вот хоть бы для этого...

Он указал на модную серую шляпу, стоявшую на этажерке: эта шляпа принадлежала г. Калломейцеву, который с утра находился в Аржаном.

- Il est tres cassant, ты знаешь; очень уж он презирает народ, что я весьма...осуждаю! К тому же я с некоторых пор замечаю в нем какую-то раздражительность, придирчивость... Или его дела там (Сипягин качнул куда-то неопределенно головою... но жена поняла его) - не подвигаются ? А?