Читаем без скачивания Где-то на краю света - Татьяна Устинова

Сколько еще ждать?! Когда закончатся эти ненавистные секунды, которые нужно прожить, чтобы наступила смерть?..

Она вдруг закашлялась – в горле что-то сместилось и поехало – и кашляла долго и надсадно, наклонившись вперед, упершись руками в ледяное, твердое и неровное, зато новорожденный щенок перестал скулить.

Должно быть, он уже замерз и умер. Слава богу.

А если не умер?.. Если его еще можно спасти?

Север шутить не любит, отчетливо сказал кто-то поблизости. На Арктическом побережье Ледовитого океана пурга.

Терапевт Нечаев предупреждает об опасности авитаминоза. В марте состоится гонка на собачьих упряжках под названием «Надежда». В ванкаремской тундре возросло поголовье оленей.

Лиля зашарила вокруг себя – стала искать щенка, который то ли умер, то ли не умер. Ничего живого, теплого, только холод, лед и острые углы. Подниматься на ноги нельзя, там, вверху, пауки, и они посыплются на нее, как только она поднимется. Нужно ползком, на ощупь.

Она поползла, уткнулась во что-то лбом, повернула и поползла в другую сторону. Рук и ног она совсем не чувствовала, но знала, что они у нее есть.

Теперь, уткнувшись лбом, она приналегла, и твердь поддалась. Лиля уперлась, налегла сильнее и головой вперед вывалилась в пургу.

Ветер, ледяной и веселый, охватил ее, закружил и понес, понес – все-таки она летит и никак не может долететь до смерти! Жаль, что пурга, она так и не увидит, как выглядит эта земля сверху – безграничные пространства снега и льда, торосы, горы и сопки и ни одной живой души до самого Северного полюса, который на уроке географии представлялся ей просто точкой на карте. Точкой, куда сходились меридианы.

Ветер все нес и нес ее, и она зажмурилась от счастья – стало хорошо, спокойно и совсем не больно, и она вдруг радостно удивилась, что умирать на самом деле совсем не страшно, а даже приятно! Страшно ждать смерти, но зато она приходит лучшим другом, избавлением, спасением.

…А щенок? Она искала щенка. Она может его оставить, только если он тоже умер – тогда не страшно. А если жив, одного Лиля не может его бросить.

Ветер на секунду ослаб, как будто вздохнул, чтобы дунуть с новой силой, и Лиля подалась назад, туда, откуда только что выползла, наткнулась на стену, зашарила по ней, понимая, что, как только ветер наберется сил, она потеряет и стену, и землянку, которая прикрывала ее от ветра, и щенка, которого она должна спасти или удостовериться, что он умер!

Ветер дунул посильнее. Лиля нащупала щель, сунула в нее пальцы, которые ничего не чувствовали, и потянула. Ветер, развеселившись, мешал ей как мог. Она сунула другую руку и потянула изо всех сил! Какое-то время она и ветер боролись, а потом Лиля победила. Открылся лаз, она заползла в него, оставив ветер снаружи. Но он не желал сдаваться! Он рвал хлипкое заграждение, отделившее Лилю от него, она навалилась всем телом на дверь, не пуская, потом села и прижалась спиной.

Странное дело, она вдруг стала видеть в темноте.

Лиля ничего не понимала – где она и что с ней, и ее не особенно это интересовало. Она точно знала, что за спиной у нее беснуется ветер, который только что предлагал ей свою помощь – она могла бы раствориться в нем, без боли и без страха, – а она отказалась.

– Подожди, – сказала она ветру. – Подожди, я сейчас. Я только посмотрю, где щенок.

Что это? Кажется, стол. Или топчан?.. Рядом ледяное, угловатое, может, чугунное. Ладони ничего не чувствовали. Лиля подползла – дверь, которую она подпирала спиной, сразу же распахнулась, впустив пургу, и Лиля подалась назад, прижала дверь. Ей было так холодно, что никакого холода она уже не чувствовала.

Что-то брякнуло странным, привычным, почти домашним звуком, которого не могло быть в этой реальности, где Лиле предстояло дожить до смерти. Так брякали спички, когда Лев Мусаилович ставил на огонь маленький желтый чайничек с синим цветком на боку. Этот чайник ему подарила Лилина мама, и он его очень любил и берег.

Лиля нашарила коробок, свалившийся ей в колени с ледяного чугунного сооружения, вытащила спичку и чиркнула. Огонь, показавшийся ей ослепительным, разогнал тьму.

Она сидит на полу спиной к двери. Слева от нее чугунная печка. Справа нары, на которых навалено какое-то барахло. Стол, на столе…

Огонь погас. Упала темнота. Ваше время истекло.

Лиля выхватила еще одну спичку и…

Стоп. Так не пойдет. Спички жечь нельзя. Пальцы ничего не чувствуют, и на ощупь она даже не может определить, сколько их там. Прижимая коробок к груди, она свободной рукой ощупала ледяной чугун, нашла дверцу и потянула ее. Внутри были сложены дрова. Лиля сунула коробок за пазуху, подтащила к двери какой-то чурбак, валявшийся под нарами, и подперла ее, оставив ветер снаружи.

Теперь самое главное – не спешить. Не паниковать.

Очень осторожно, как сапер на задании, она вытащила теплый коробок, вынула спичку и сосредоточенно и аккуратно чиркнула.

Огонь и тепло! Никто не знает, как может быть тепло и светло от одной спички.

Она сунула тепло и свет в чугунный зев – осветились закопченные внутренности и сложенные шалашиком желтые ветки. Живой огонек, болтавшийся на скрюченной черной спичке, мигнул прощально. Лиля подсунула его под ветки.

Она никогда не разжигала печку. Она понятия не имела, как это делать. Кирилл, когда жарил шашлыки на даче, поливал специальные угли специальной жидкостью – и хоп!.. Они вспыхивали ненатуральным синим пламенем.

Огонек под веткам едва трепыхался, все еще живой.

– Огонь, – попросила Лиля, неотрывно глядя, как он трепыхается, – разгорись, пожалуйста!

Огонек мигнул, умирая. Лиля закрыла глаза.

Тогда лучше ветер. Пусть ветер унесет ее – это совсем не страшно и даже весело. Страшно ждать. А когда дождалась, когда за тобой пришли, все уже хорошо. Все позади.

Она открыла глаза. Желтый живой огонь резво перескакивал с ветки на ветку, приплясывал и разрастался, как самый удивительный, самый прекрасный из цветов.

Лиля завороженно на него смотрела, так долго, что слезы полились из глаз, и она отерла их рукой. Слезы были горячими, и деревянные пальцы почувствовали это.

Лиля сунула спички за пазуху. И посмотрела по сторонам.

Возле печки были сложены дрова, много, до потолка. Отдельно лежали ветки, похожие на еловые, тоже довольно много, целая вязанка. На чугунном боку печки пристроен алюминиевый чайник, черный, помятый, жирный от копоти. На грубо сколоченном столе шириной в две доски стояли кружка, бутылка и консервные банки, одна на другой, валялись какие-то журналы.

Из печкиного нутра задышало жаром, и Лиля сунулась к этому жару, так что, кажется, опалило волосы или брови.

И началось мучение. Тепло входило в застывшее тело, и больно стало так, как будто все до одной молекулы, из которых оно вроде бы состоит, превратились в сплошной нарыв и готовы были вот-вот лопнуть. Пальцы на руках моментально разбухли, и казалось, что под ногти загоняют иголки, медленно и долго.

Ей стало так больно, что она заплакала, и тут опять услышала щенка. Того самого, ради которого вернулась.

Не было никакого щенка.

Она слышала свой собственный жалобный скулеж.

Она вернулась ради… самой себя.

Нужно подложить еще полено. Чтобы вдруг не погас огонь.

Лиля поднялась, глянула на потолок – только темные от времени и копоти неструганые доски и никаких снежных пауков. Сверху на поленнице стоял приемничек, самый обыкновенный пластмассовый, с бодрой надписью «Пионер» и круглой черной решеткой.

Лиля взяла приемничек. Потрясла. Посмотрела. Зачем-то прижала его к себе. За пазухой звякнули спички.

Лиля Молчанова аккуратно поставила приемничек на стол, взяла полено, сунула печке в пасть. В консервной банке обнаружился оплывший огарок свечи, и Лиля зажгла его, вытянув из печки горящую ветку. Сразу стало необыкновенно, сказочно светло.

На нарах валялись какие-то вещи, и Лиля очень удивилась, когда сообразила, что это ее одежда. Почему-то она вся была порвана или разрезана. Из куртки во все стороны лезла белая волосатая подкладка. При виде этой подкладки Лилю чуть не стошнило. Тут же валялся ее ботинок, тоже искромсанный, и она с отвращением швырнула его на пол к раздавленному трупу ее мобильного телефона. Вишневая лакированная сумка, стоимость которой так развеселила Таню, теперь состояла из трех… нет, из четырех частей. Разных по форме и размеру. Джинсы располосованы на длинные узкие полоски.

Лиля с удивлением посмотрела на свои голые грязные ноги, а потом оглянулась на приемничек. Он не исчез. По-прежнему стоял на столе.

На гвозде рядом с печкой горбились какие-то вещи. Лиля стащила их и посмотрела – ватные штаны, телогрейка и брезентовое сооружение с капюшоном. Лиля мигом натянула штаны и телогрейку, от них крепко несло гарью, рыбой и еще чем-то, затянула брезентовую веревку на поясе, застегнула все пуговицы на телогрейке и даже засмеялась от счастья.