мой читатель.
– Врешь, опять смажешь!.. – пытаясь перекрыть криком вой ветра и треск ломающихся стволов, кричал кому-то невидимому Петруха Черный, задрав вверх мокрую бороденку, похожую на стертую мочалку. – Не возьмешь и на этот раз!..
Богданович, закрыв от страха глаза, путая слова молитвы, вслух молился Богу. Старый рубака-буденовец Котов, единственный человек в районе награжденный орденом Красного Знамени, неистово матерился под эту молитву. Как матерятся пьяные под переборы ливенки.
Так и не дочитав до конца молитвы, Яков Сергеевич нашел в себе мужество открыть глаза и теперь со страхом смотрел в напряженную мокрую спину возницы. Упругий холодный дождь хлестал по этой согбенной спине, как кнуты хлещут по телу грешников в аду. Богданович, забыв об интернационале, атеизме, во имя которого и ехал в эту командировку, неистово осенял мокрый лоб крестным знамением.
И тут же в ответ на кощунство безбожника над нашими головами опять с треском разорвался огненный шар.
Но мне даже это не показалось таким страшным. Страшнее грозы было искаженное начавшимся приступом лицо возницы. Его мокрая бороденка задралась к небу, нос, почти касавшийся верхней губы, заострился, как у покойника. И на минуту мне показалось, что обезумевшими лошадьми правит сам черт.
Теперь уже и я зашептал, держась за тяжелый ящик, чтобы не вылететь из телеги: «Отче наш…».
Лошади, почувствовав неладное с возницей, судорожно цеплявшегося за борта телеги, свернули со старого шляха и понесли обреченных седоков к обрыву.
Но тут соловая, что была слева от возницы, скосив кровавый глаз на держателя вожжей и, всхрапнув, резко метнулась в сторону. Телега, заскрежетав на свертке ходовой частью, встала на два колеса. Какое-то время она скользила по мокрой дороге именно в таком положении. Потом стала медленно переворачиваться. И, наконец, уткнувшись оглоблей в какой-то пень, сходу остановилась.
Мокрым резвым мячиком вылетел в придорожную лужу сперва секретарь райкома Богданович. Потом герой гражданской войны Котов. Матово блеснув стальным замочком, будто запущенный невидимой катапультой, взлетел его портфель с «секретным списком лиц, подлежащих раскулачиванию, и лиц, склонных к религиозному одурманиванию населения».
– Мать твою-ю за ногу!.. – завыл, катаясь по мокрой майской траве начальник НКВД района, вопя то ли от боли, то ли от страха за пропавший в кустах портфель с секретными бумажками.
Я тоже вылетел со своего места, больно ударившись головой о какой-то трухлявый пень. Его мягкая труха, наверное, и спасла меня от явной травмы головы.
И только Черный Петруха, прикусив в начавшемся припадке язык (изо рта у него обильно капала кровавая пена) бился у подрагивавших ног успокоившихся лошадей.
Вскоре гроза, проявив себя во всей своей жуткой красе, пошла на убыль. Ветер, склонив головы деревьев, вдруг подобрел и улетел за взгорок, добровольно оставляя поле брани.
– Пронесло-о-о!.. – чуть слышно прошептал Карагодин, когда на наших глазах начал отходить от припадка.
– Так ты, товарищ, припадочный, как я погляжу… – с досадой протянул Котов, безуспешно разыскивая в мокрых кустах свой портфель. Секретные документы будто в тартарары провалились.
– Издержки героической борьбы с контрреволюцией, – вставил мягкий Богданович, заботившийся о героях революции. – Нужно похлопотать в центре, чтобы для Карагодина, нашего боевого товарища, путевку в санаторий выделили… Полечат профессора – будет, как новенький пятак.
– Горбатого только могила исправит, – пошутил Котов. Но тут же стал серьезен и зол, как обычно:
– Ищите, мать вашу, портфель! Иначе нас всех упекут в такой санаторий, где кулаком и свинцом все болячки лечат…
Портфель искали до темноты. Не нашли.
А вот ящик с медикаментами даже не треснул на своих боках, обшитых жестяными полосками. Даже с телеги не свалился. Чудеса, думаю, и только.
Мы с третьей попытки развел-таки костерок, чтобы хоть малость осушиться и обогреться. По подсказке Петра Ефимовича я вскрыл ящик и нашел там большую бутыль с чистым медицинским спиртом. Настроение у троицы улучшилось.
– Ты сам, Петр Ефимович, думаю, из кузнецов вышел… Чувствуется в тебе этакая рабочая жилка пролетариата. Железный подход к нашему святому революционному делу, – после первых же ста граммов начал лицемерно похваливать Карагодина Богданович. – Сидел в царских застенках?
– Сидел… – тихо откликнулся Петр Ефимович, чуть пригубив спирту из моего походного стаканчика. – Только не по вашему святому делу. За конокрадство посадили, еще парнишкой, перед империалистической…
– За казнокрадство? – не расслышал Котов.
И почему-то добавил:
– Это хорошо, что сидел.
– Коней я любил воровать, товарищ Котов. – пояснил Карагодин. – Во мне ведь какой крови не намешано: и русская, и татарская, и еврейская, и, видать, цыганская, коль конями брежу…
– Гремучая смесь, – засмеялся Богданович, закусывая размокшим в тряпице шматком сала, который предусмотрительно взял с собой в дорогу Петр Ефимович.
– А революции где учился, товарищ Карагодин? – поинтересовался Котов, выплескивая остатки спирта в огонь зачадившего костра.
– В тюрьме той же, на каторге, – весело ответил Главантидер. – Там много евреев политических сидело, бомбил всяких… Они и политграмоте обучили. Борьбе за счастье народное… Шоб эксплуататоров скинуть, попов – самим править. По справедливости шоб было.
– Ну-ну, – скептически посмотрел на Карагодина недоверчивый Котов. – Поглядим, как ты будешь завтра свою справедливость восстанавливать, наказывая отца Василия, вбивающего в бошки слободчан, что всякая власть от Бога, а наша – от Сатаны. Гад!
– Уж будьте покойны, – успокоил «товарищей из центру» Петр Ефимович. Главантидер не подведет…
– Кто, кто?…
– Главный антихрист деревни, – расшифровал председатель «Безбожника» свою общественную должность. – А плесну-ка и я себе вволю…
– Гляди мне, политкаторжанин! – погрозил пальцем Котов. – Чтобы завтра своих «безбожников» на карачки поставил и портфель мне нашли в лесу!..
– А на хрена она тебе, твоя портфеля? – прищурил глаз Карагодин. – Я и так наперечет знаю, кого раскулачивать надобно… С десяток раскулачим. А начнем с Захаровых…
– С Захаровых? – встрепенулся Богданович. – Это не с Ивана Парменовича ли Захарова?
– С их… – удивился осведомленности секретаря Черный Петруха. – Никак знакомы?
– Знаком, – хмыкнул Богданович. – Он мне в Красной Тыре дом ставил со своим старшим сыном Федором. Золотые руки.
Котов перебил Якова Сергеевича:
– Это не показатель классовой сознательности – «золотые руки»… Золотишко припрятал – вот и стали они «золотыми». Так что за птица? Поподробнее.
Петр Ефимович задумался, потом ответил:
– Да уж шибко гордая птаха… Не нашего человек полету. Как бы вам, товарищи дорогие, объяснить… Слишком много о себе понимают Захаровы. Горделивый народ. От таких все беды. Таких и тюрьма не обломает, и каторга не согнеть… С такими совладать труднее, чем с кулачьем проклятым. Кулачье в Сибирь. И вся недолга. А этих гордецов на крик и страх не возьмешь… Они, они главный враг любой власти.
– Гордыня завсегда наказуема, – закивал лысой головой
