— Понимаю… Продолжайте.
— Был в городишке лазарет, где доживали свои последние деньки, кому не повезло погибнуть на поле брани. Лежал там и наш приятель доблестный капрал Перри. К нему, проделав многодневный путь через всю империю — Аментея26 не ближний свет, приехала жена. Представляешь! В гноищу, вонь и неразбериху! В прочем речь не о ней. Приехала и приехала. В обычной обстановке на дурнушку ни кто бы глаз не положил. А тут как же, почти столичная особа. И вот мой сослуживец шюц-лейтенант27 Брюстелли решил за ней приударить. Намерения скотские и далеко не товарищеские. Как ни как Перри ходил с нами в одном строю. И контузию заработал, когда мы как бараны лезли на куртины Ла Саланы. Словом я не стерпел двурушничества, мы с Брюстелли повздорили, сошлись на клинках и я его проткнул. Mandoble!28 За что угодил в Суарскую полковую тюрьму. Брр!!! До сих пор в озноб бросает! Само здание — бывший монастырь. Камеры — кельи. Воды по колено. Крысы размером с лисицу. Жратва — опилки пополам с овсом. Поскольку я являлся двойным нарушителем: императорского эдикта о дуэлях и свода армейских правил гофмаршала Обри, меня приковали поясной цепью к стене, а ручными кандалами к крюку в потолке. Просидел я в ожидании трибунала три дня. Признаюсь, когда мне огласили приговор — шесть декад штрафной службы в штурмовом отряде, я радовался как ребенок.
В другой раз он вспомнил отсидку в долговой тюрьме в Мехеле.
— Попал я под замок по собственной глупости. Дал обыграть себя в кости одному пройдохе. Заплатить за обед и гостиницу оказалось нечем, и меня свели в каталажку. Точнее, не свели, а перевезли. Я за то время, что посылали за стражей, уснул от выпитой мадеры. Мехеле не имперский Лектур, соответственно и тюрьма там попроще. Обыкновенный флигель за домом бургомистра. Из охраны старик-ветеран, слепой и глухой что замшелая колода. Представляете, какое унижение! Меня! Да в такую дыру! Да где? В Мехеле! Да кто! Нюня бургомистр и пара его немощных подручных из писарей. И вот валяюсь я на лежаке, давлюсь желчью от обиды, открывается дверь и в камеру входит сеньора с продуктовой корзинкой на руке. Вид у молодки… Не раскаявшаяся грешница в ожидании любовных ристаний. Я даже растерялся.
— Где бургомистр, — спрашиваю у посетительницы. А сам что портной, всю ее вдоль и поперек взглядом обмеряю. На ней конечно юбок не меньше чем на дереве листьев, но формы просматриваются. И превосходные формы!
— Сеньор бургомистр уехал за сеньором судьей в Араг, — отвечает она, проходит в камеру и начинает выкладывать из корзинки на стол принесенную снедь и вино.
После ее ухода я еле отпоил себя сангрией29. Напиток исключительно местный, но хорош во всех отношениях. Не хуже моей сердобольной посетительницы. Покончив с питьем и едой, я постарался успокоится. Бежать из-под надзора мне уже не так горело. Денег — нет, лошади — нет. Армейский вербовщик будет в Каппеле, куда я собственно и ехал, только к концу декады. Жить, питаясь святым духом, пять дней под силу и праведнику, а мне закоренелому грешнику не протянуть и трех. К тому же столь приятных тюремщиц я ни разу не встречал. А коли так… Одним словом уговорил себя задержаться.
И не напрасно! К концу первого дня заключения я узнал, мою кормилицу зовут Анне Раис, она сестра бургомистра. На следующий день, за ланчем мы болтали как старые знакомые, арестантский обед она разделила со мной, а после Комплеты задержалась послушать историю моей жизни. Задержалась аж до пятого Септа. До сих пор помню родинку на ее правой груди, пуп горошиной и рыжую поросль любовного холмика….
Выслушав воспоминания незадачливого эксперта по пенитенциарным вопросам, я невольно восхитился.
— Вы опасный сердцеед, Маршалси! Сердцеед и соблазнитель! Впервые увидев, прекрасная жена каретника кормит вас молочным пудингом, очаровательная тюремщица с родинкой превращает ваше заключение в рай. Уверен список сеньорит, не устоявших перед вами обширней земельного реестра маркграфств. Сознайтесь, Маршалси, не за чрезмерную ли раздачу рогов Его Величество Император отринул вас от столичных забав.
Лежак под Маршалси страдальчески с натугой скрипнул. Самого идальго я не видел, изучал карту трещин потолка, но по звуку догадался — он сел.
— Знаете, Вирхофф, — не слишком дружелюбно заговорил он, — давайте договоримся не задавать лишних вопросов.
— Как пожелаете, — согласился я, осознавая, что коснулся больной для Маршалси темы.
В камере воцарилась молчание. Идальго снова завалился на лежак, а я продолжал пялиться в потолок. Так, в молчании, прошел третий день нашего бессрочного заключения. Маленькая размолвка заставила меня поторопиться с обдумыванием наилучших вариантов передислокации в более достойное место. Свалить от сюда поскорее требовала не только гнетущая обстановка, но и каждая клетка моего свободолюбивого тела. Ко всему прочему я находился при исполнении служебных обязанностей. Работодателем оговорены конкретные сроки действий и, опоздать, значит бросить тень на свою репутацию героя. Тюрьма не оправдание. Не преодолеть десяток дохлых стражников и полуметровой толщины стены?! Позорище, да и только!
План созрел к ланчу. С голодухи что ли? Ни чем выдающимся он не блистал, сами понимаете, составитель не Эйнштейн, но был прост в реализации и времени на подготовку требовал не много. Я поделился соображениями с Маршалси. Тот подумал и согласился.
— Почему нет. Заняться все одно нечем.
Дождавшись раздачи пайка, мы по совместному уговору, припрятали по паре помидор. Позднее, при помощи платка я выжал из плодов немного сока, разбавил выжимку вином и получил примерно полпинты бутафорской крови. Оставалось произвести некоторые приготовления и подождать пока сменится стража.
— Поосторожней с кулаками, — напомнил я инструктаж Маршалси. — А то в место побега, меня отправят в покойницкую, а вас на каторгу.
Маршалси не определенно пожал плечами и произнес без особой уверенности.
— Постараюсь.
И вот наш час пробил. Я плеснул себе на рубаху эрзац крови и заблажил:
— Убивают! Спасите!
Маршалси, согласно разработанному сценарию, разбил табурет, опрокинул стол и, выломав ножку, бросился меня "лупить". От первого "удара" я брякнулся о стену. Даже Маршалси, посвященный в нюансы предприятия, изменился в лице, думая, что по неосторожности врезал мне как следует. И то, правда, проделал я трюк мастерски, не зря зарабатывал на хлеб каскадером. Когда отлип от стены, на ней осталось огромное "кровавое" пятно. Идальго замер в растерянности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
