Читаем без скачивания Зарево - Юрий Либединский

— Я объясняю это наличием в организме мужских особей большего количества йодистых веществ, в организме женщин. Ты как считаешь, Аполлинарий?

— Йодистых веществ? — невозмутимо переспросил Аполлинарий Петрович, взглядывая на выписку из кондуита так внимательно, как будто йодистые вещества должны были явственно выступить на бумаге. — Что ж, — сказал он шутливо, — возможно, что да, но возможно, что и нет.

Это была его обычная шутка, и оба супруга весело смеялись.

Когда Люда, смеясь, пересказала Ольге этот разговор, та с негодованием сказала:

— Это просто кретинизм какой-то!

Кретинизм? А ведь Люде все это казалось хотя и забавным, но симпатичным. Нет, подруги потеряли в Петербурге духовную связь, скреплявшую их дружбу в Краснорецке. Это заметил даже брат Люды Кокоша, который каждую неделю заходил проведать сестру.

— Вы с ней живете, как рыбы в аквариуме, — сказал он сестре в отсутствие Ольги.

И когда Люда недоумевающе взглянула на него, он пояснил:

— Ну, как живут рыбы в аквариуме? Как будто бы вместе: рядом плавают и рядом едят, но все-таки, с человеческой точки зрения, между ними никакого общения нет.

— Все это глупости! — сердито сказала Люда.

Но в этот момент вернулась Ольга, и разговор прекратился. Разрумянившаяся, со снежинками на волосах, в отделанном серой смушкой черном суконном жакете и серой шапочке, Ольга была привлекательна.

— Нельзя, Олечка, находиться совершенно вне моды, — внимательно оглядев ее, сказал Кокоша. — Знаете, при такой наружности…

— В ваших комплиментах, Николай Евгеньевич, как и в ваших советах по вопросу о моем костюме, я не нуждаюсь, — покраснев едва ли не до слез, резко ответила Ольга.

Раньше Кокоша на нее не обращал никакого внимания. Только совсем незнакомые девушки из чуждой ему среды привлекали его, а никак не Оля, подруга младшей сестры, которую он постоянно встречал в доме. Сейчас, в Петербурге, он впервые разглядел ее.

— В комплиментах, может быть, не нуждаетесь, — ответил Кокоша, — а вот насчет советов не грех вам меня послушать. Я, конечно, знаю, что у вас в Царской, — так называлась станица, откуда была родом Ольга и куда она каждое лето уезжала к родным, — эта мерлушка, может быть, и считается последним криком моды, но вы, когда проходите по Невскому, обратили бы внимание, что сейчас носят… Вам бы этакую шапочку «шантеклер»…

— Невский — это сток столичных нечистот, — сказала Ольга, — и естественное чувство брезгливости мешает мне окунаться…

— Ого! Вот это здорово! — сказал Кокоша. — А я, судя но вашим щекам, обветренным, как у дворника, думал, что вы много гуляете.

— В Петербурге есть места куда интереснее, чем Невский.

— И ты, Люда, так считаешь? — спросил Кокоша.

— Нам некогда, Коля, — виновато сказала Люда.

Кокоша прошелся по комнате, оглядел купцов и чиновников, развешанных по стенам.

— Да, девочки, — сказал он, обводя рукой безмолвные портреты, — я вижу, дела ваши плохи… Я вас упустил, и вы в Петербурге живете, как в нашей кавказской Чухломе. Я займусь вами! — сказал он с такой комической важностью, что девушки расхохотались. — Вот вы, Оля, высказали великолепное презрение к Невскому проспекту. Ну хорошо, допустим, у вас нет интереса ни к модным магазинам, ни к чарующим пирожкам из «Квисанны», ни к футуристам, к которым вы, как и полагается жителям Чухломы, чувствуете зоологическую ненависть… Ладно! Но, может быть, вы слышали, что недавно происходило на заводах Петербурга?

Девушки переглянулись.

— Забастовки в годовщину Ленских событий? — неуверенно проговорила Люда.

— Браво, швестерхен! Ты все-таки дочь своего отца и сестра своего брата! А вы, Оля, что ж? Насколько мне известно, у дедушки вашего Спельникова висит в кабинете знаменитая иконка: Иисус Христос с открытой книгой, а в ней на месте «Приидите ко мне все, страждущие и обремененные» написано: «Земля и воля»… Так, кажется?

— Вот уж дедушку моего, который, как вам, наверно, сейчас известно, томится в царской тюрьме за свои убеждения, приплетать к вашему шутовскому разговору совсем ни к чему, — сердито сказала Оля.

— Ну, простите, я придерживаюсь того правила, что «смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно». За стойкость убеждения я, конечно, вашего дедушку уважаю. Но, скажу прямо, такие ископаемые мастодонты народничества, как ваш дедушка, могли сохраниться только в нашем богоспасаемом Краснорецке. Ну, а вы-то, живя в Петербурге, вы-то как ухитряетесь сохранять подобную невинность ума?

— Ты ведь, Кокоша, юрист и на втором курсе. И в газетах сотрудничаешь, — примирительно сказала Людмила, — и много знаешь такого, что никто не знает… Приходи почаще, просвещай нас.

— Ну ладно, швестерхен, — ласково сказал Кокоша, целуя сестру в лоб. — Следующее воскресенье я буду у вас и принесу полные стенограммы последних заседаний Государственной думы, а это, смею вас заверить, не каждый может прочесть даже в Петербурге. До свидания, Оля, очень жалею, что не имею времени принять участие в ваших прогулках…

Весна в этом году наступила ранняя, и у Ольги появилась возможность оседлать свой привезенный из Краснорецка велосипед. Начались круговые поездки по набережным Невы, через Каменноостровский мост, дальше по Кронверкскому и снова по набережным — к университетским сфинксам. У сфинксов можно было отдохнуть, постоять и мысленно погладить их холодные бугристые лица. Отсюда можно сразу, единым взглядом, охватить Сенат и Адмиралтейство, Исаакия и Петра с поднятой рукой. Вспомнишь о декабристах — и невольно оглянешься туда, где даже в ненастье высоко блестит шпиль Петропавловской крепости. Чернышевский — казалось, и сейчас еще заточенный в крепости — одним именем своим пробуждает сердца и умы… История, конечно, оставалась любимым предметом Ольги. Но изучала она историю совсем не так, как Людмила занималась медициной. Похоже, что сам огромный город, столица великого государства, взялся обучать Олю — и она отчетливо постигала его не выразимые словами каменные речи.

Однажды под вечер Ольга катила на велосипеде по одной из линий Васильевского острова. Прямая и широкая улица в этот час была пустынна — даже городовых не видно, и Ольга отважилась ехать по тротуару, рассчитывая, что в случае появления прохожего сумеет затормозить. Но прохожий настолько неожиданно вышел из подъезда дома и возник перед ней, длинный и худой, что Ольга едва только успела круто свернуть с тротуара. В следующее мгновение она ударилась о каменную тумбу и грохнулась на мостовую. Удар был сильный. Звенело в ушах, и все плыло перед глазами. Чьи-то руки, подхватив под локоть и вокруг пояса, поднимали ее — неловкие, робкие руки, и она, резко освободившись, встала. Но если бы ее не подхватили, она бы упала.

— Вот беда-то какая, а? — услышала она. Из-под широкополой шляпы, какие носят художники, видно было сочувственное и смущенное лицо, продолговатое и бледное, небольшие, но чем-то очень приятные — пожалуй, ясностью и чистотой — глаза. Это был виновник катастрофы. Он извинялся, оправдывался и тут же во всем винил себя. — Пройдемте к нам, мы тут с товарищем совсем рядом живем, кстати я займусь вашим велосипедом, в таких вещисах (он говорил «вещисы») я понимаю малость.

Его говор казался смешным, но симпатичным: «а» у него превращалось в «о», «ц» — в «с».

— Разве вы можете починить велосипед? — спросила она.

Он грустно усмехнулся и утвердительно кивнул головой.

— Велосипед в моей жизни сыграл роковую роль…

Он сказал это так серьезно, что ей стало смешно. Новый знакомый, застенчивый и даже несколько забавный, внушал к себе доверие и симпатию. Ольга шагнула и сразу вскрикнула — ее точно шилом ударило в коленку. Конечно, она могла бы попросить своего рыцаря проводить ее домой. Высокий рост и худощавость, чопорность темного, застегнутого на все пуговицы пальто и широкополая шляпа, застенчивая, робкая вежливость — все в нем соответствовало представлению о рыцарстве, и он, конечно, с охотой согласился бы проводить ее до дому. Но она не стала об этом просить — ей любопытно было поглядеть, как он живет. Да и почему бы ему не заняться велосипедом, если он стал причиной аварии? В переднем колесе недосчитывалось нескольких спиц, погнулась и рама. Опираясь на руку «рыцаря», Оля медленно поднималась по темной лестнице — второй этаж, третий, четвертый… Ну конечно, она увидит сейчас мастерскую художника со стеклянным потолком, этюды и картины. Ей представлялись пятна света на темных холстах, почему-то она ожидала, что он работает в стиле Рембрандта.

Но там, куда она вошла, не было ни картин, ни этюдов, ни мольберта — ничего, что бы говорило о мастерской художника. В комнате, несколько продолговатой, с одним не очень большим окном, стояли две скромные кровати, один стол у окна, на нем чернила, налитые в пузырек, наваленные в беспорядке книги, другой — посредине, обеденный. Чашки, тарелки, все это сверху прикрыто полотенцем с вылинявшими петухами. Третий стол — у входа, на нем какие-то пузырьки, бутыли, инструменты, что-то непонятное… И пахнет терпко, сладко, похоже, что дешевым, до крайности дешевым монпансье.