этому явлению, — перебил Каламатиано Троцкий, — и не хотим его пропагандировать.
— Но он есть, — улыбнулся Ксенофон Дмитриевич, — он процветает, вечером на кухне каждый третий говорит о нем, а газеты делают вид, что его нет вообще.
— И правильно делают! — закурив, решительно заявил наркомвоенмор. — Есть вопросы поважнее.
Он нервничал, понимая, что Каламатиано по сути прав и довольно убедительно расшифровал немудреные цели своего Бюро. Хотя в глубине души и по тем первым острым репликам, которыми они обменялись в начале разговора, Троцкий почувствовал, сведения какого рода будут интересовать в первую очередь этого русского грека. Лев Давыдович никак не мог найти более точные фразы, чтобы уличить его. Он утром позвонил Тракману, начальнику контрразведки Военконтроля, и попросил принести ему все сведения о Каламатиано, но Тракман ничего вразумительного ему не принес, серьезного досье на грека не было даже в разведотделе Главного морского штаба. «Проворонили и эту пташку, — подумал про себя Троцкий, и мысли не допуская о том, что руководить секретной службой могли поставить непрофессионала. — А он чувствует себя столь уверенно, что даже позволяет себе откровенничать со мной и говорить дерзости. Не глуп, далеко не глуп и в отличие от Робинса не переигрывает».
— Вот тут мы с вами расход имея, но эти расхождения не столь принципиальны, и, мне думается, нет повода для волнений из-за создания нашего Бюро, — миролюбиво проговорил Каламатиано.
— Расхождения эти, на мой взгляд, столь же принципиальны, как различия в государственном строе РСФСР и Америки, — холодно заметил Троцкий. — Ваша опора — мелкобуржуазный обыватель, наша — сознательный пролетарий. Вы всеми силами стараетесь его увести от политики, остросоциальных язв капиталистического общества, мы же, наоборот, хотим, чтобы каждая кухарка участвовала в управлении страной, была бы политически грамотной. Поэтому наши газеты наполнены политикой, ваши — обывательской чепухой.
В голосе наркомвоенмора послышались металлические нотки, и Робинс тревожно заозирался, давая Ксенофону понять, что, пока дело не дошло до рукопашной, надо уносить ноги.
— Но эти различия не должны нам мешать жить в мире, — снова улыбнулся Каламатиано. — Как говорится, каждому свое.
— Наша задача — построить социализм на всем земном шаре. И мы этого добьемся. Тогда ваше Информационное бюро будет никому не нужно, и вы станете безработным.
Троцкий в первый раз позволил себе улыбнуться.
— Поэтому поехали на Камчатку! — не выдержал Робинс, который вел себя на удивление тихо и интеллигентно, не принимая участия в разговоре и погрузившись в чтение бумаг. Он кашлянул, вытащил свои большие круглые часы, открыл крышку и промычал: — О, нас уже ждет на обед Роберт. Не хотите присоединиться, товарищ наркомвоенмор?
— Нет, спасибо, у меня еще уйма дел, — устало ответил Троцкий.
— А можно вопрос? — попросил разрешения Каламатиано.
— Спросишь в другой раз, — прервал его Рей. — Мы и без того утомили Льва…
— Пусть спросит, — не скрывая насмешливой улыбки, разрешил Троцкий.
— Я слышал, вы хотите строить концентрационные лагеря для ваших политических противников?
— Почему строить? Они у нас уже есть, и такие меры мы применяем в некоторых местах. И не только для политических противников, а для всех, кто оказывает сопротивление в разных формах: не выходит на работу, подрывает авторитет власти, спекулирует и так далее. Владимир Ильич настаивает даже на применении против них беспощадного террора, расстрела, но моя идея — концентрационные лагеря. Я считаю: слишком жирно будет тратить на них пулю. Не хотят свободно трудиться — пусть поработают на социализм принудительно. И Владимир Ильич со мной согласился в этом вопросе. Мы будем, безусловно, расширять сеть таких лагерей, ибо лично я предвижу, что социальная перековка произойдет не так быстро. Во всяком случае, не за шесть месяцев, как об этом говорил Ильич. — Троцкий посмотрел на Робинса.
— Да, я помню его слова, — подтвердил он.
— Шесть месяцев уже практически истекли, а мы еще не расчистили даже площадку для строительства…
— Что вы подразумеваете под расчисткой? — снова спросил Каламатиано.
— Это уже второй вопрос, пошли! — Робинс поднялся.
— Я отвечу, подожди, Рей! — усмехнулся Троцкий. — Царизм накопил много человеческой гнили. Ес надо убрать. Потом полностью освободиться от врагов. Затем от прилипал и попутчиков. А из остальных выковать преданных революционному делу людей. Вот они-то и построят социализм!
— А какое время вы на все это отводите? — спросил Рей.
— Если нам не будут мешать, то года за два площадку мы расчистим. А на людскую перековку понадобится лет пятнадцать — двадцать. Приезжайте году в 37—38-м, первая фаза социализма будет уже завершена. На вторую понадобится еще лет пять — семь.
— Грандиозно! — восхищенно прорычал Робинс. — Извини, Лев, но мы уже опаздываем! Я забежал только представить тебе своего друга. Кстати, в Мурманск направляется наш крейсер, и на его борту должно быть продовольствие, которое я запросил по своей линии. Ксенофон его получит и доставит в Москву. Ты ему, я надеюсь, поможешь со всеми бумагами?
— Конечно, какие разговоры! Заходите, Ксенофон Дмитриевич, без стеснения, тем более что вы почти соотечественник, а кому, как не вам, помогать России идти в будущее!
Троцкий крепко пожал ему руку, и они ушли. Каламатиано не собирался тащиться с Реем на обед к Локкартам, несмотря на все желание снова увидеть Муру. У него были свои дела: он обзванивал и навещал старых приятелей и знакомых, кто бы мог не только согласиться сотрудничать в Бюро, но имел бы непосредственный доступ к секретной информации. Предполагалось, что агентурная сеть должна состоять не менее чем из тридцати агентов, а чтобы найти и завербовать такое число информаторов, требовалась огромная работа. Но Робинс сказал, что его велели обязательно привести, а кроме того, Юрий Ларин, член ВЦИК и главная фигура в Совете народного хозяйства, подготовил для него проект по сдаче в концессию Камчатки и некоторых районов Сибири, о чем он уже говорил, и его надо немедленно обсудить. Каламатиано был вынужден уступить напору Рея и согласиться пойти на обед к Локкарту.
— Лев — могучая фигура, но ты познакомишься с Ильичем и влюбишься в него! — восхищенно пел по дороге Робинс. — И они построят свой социализм, ты увидишь!
— Если такой, о котором говорил Троцкий, то это ужасно, — отозвался Ксенофон Дмитриевич.
— В чем тут ужас? — не понял полковник.
— Они строят средневековое рабовладельческое государство, основанное на диктатуре, то есть на насилии и тирании, и называют его социализмом, светлой мечтой человечества. Что же тут хорошего?
— Не надо цепляться за слова, — отмахнулся Рей. — На переходном этапе диктатура необходима.
Жесткий порядок — вот что любит человек, а они этого добьются.
Ксенофон Дмитриевич не ответил. С Робинсом спорить было бесполезно.
— А какое
