Читаем без скачивания Улыбка Мицара - Михаил Белов

— А не может ли ответить на этот вопрос инженер Мадия Тарханова?

— Мадия Тарханова? — повернулся к ней Козырев. Мадия догадалась, что академик хотел бы вообще обойти разговор о сигнале-песенке, но решила сказать правду.

— Сигналы расшифрованы в Музее старой техники на магнитофоне двадцатого века, — оказала она. — Они оказались куплетом песенки времен Гагарина: «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…»

Журналисты оживились. Это было интересно.

— И вы считаете, что песенка пришла из космоса?

— Да, считаю. Сигналы сейчас изучаются в Институте математической лингвистики. Получим ответ — сообщим вам. Единственно, о чем хочу попросить вас, — не считайте это курьезом, нелепицей, сказкой. Здесь кроется какая-то загадка, и наука разрешит ее.

Козырев отложил в сторону книгу Эллиота, вздохнул.

«С Эллиотом придется воевать. И не только с ним. У него есть могучие заступники».

Он углубился в проект создания атмосферы на Луне. Рабочий день расписан по минутам.

Вошел Рауль Сантос.

— Добрый день, Председатель, — вежливо поздоровался он, без приглашения усаживаясь в кресло слева от стола академика.

— Что нового на Марсе? — спросил Козырев

— Теперь Марс — вполне приличная планета, — Сантос осторожным движением поправил тонкий металлический обруч, опоясывавший его высокий смуглый лоб. Это было его знаменитое устройство, помогавшее ему видеть. — Обсерватория стоит на берегу Российского моря. Великолепное здание.

— Российское море больше Черного?

— Больше. Совет Солнца делает успехи.

— Управляемая термоядерная реакция на природном азоте, задумчиво сказал Козырев. — Далеко шагнул академик Соболев.

Козырев вспомнил свой давний полет на Марс в качестве второго пилота планетарного лайнера. Под кораблем простирались пустыни — красные, оранжевые, желтые бескрайние равнины, лишенные признаков жизни. Козырев управлял кораблем. Через перископ кругового обзора он отрегулировал быстроту и направление спуска. Наконец лайнер коснулся поверхности Марса.

Шестнадцать человек первой марсианской экспедиции долго в молчании рассматривали незнакомый, безжизненный пейзаж. Красная, цвета битого кирпича, равнина убегала вдаль, к фиолетовому горизонту, к желтому шарику Фобоса. Над равниной висело сиреневое небо. И была тишина — тяжелая и неуютная. Веками человечество мечтало об этой минуте. Никто не решался нарушить торжественность момента.

Космический лайнер прочно стоял на опорах, задрав нос в небо. Козырев положил руку на холодный металл корабля. «Да это же Земля», — подумал он, сразу успокаиваясь. И куда бы потом судьба ни забрасывала его, он всегда, ступив на чужую планету, касался рукой ракеты: это успокаивало.

Почувствовать бы еще раз Землю там, в черной бездне космоса. Козырев глубоко вздохнул.

— Не надо, мой друг, — мягко сказал Сантос. — Я понимаю тебя. Звездолет для тебя был, ну, как бы это точнее выразиться, не просто кусочком Земли, а самой жизнью, невестой, женой, смертью. Ты был счастлив, как может быть счастлив ребенок, впервые поднявшийся на ноги и сделавший свои первые три шага в жизни. Но есть и другое счастье — научить ребенка ходить по Земле.

Умный, мудрый Сантос! Козырев улыбнулся. Разумом он понимал собеседника, а сердцем…

— Мне бы кусок Земли в космосе, и я буду счастлив. Моя любовь — вся наша планета. Моя семья — все человечество. Ты качаешь головой? Думаешь, риторика? Нет, Рауль. Именно так воспринимается жизнь Земли там, среди звезд. Я рожден летать, а не спорить с Чарлзом Эллиотом. В молодости была у меня девушка…

— Не надо, Борис. — Сантос поднял руку, белую, нервную, с длинными пальцами музыканта. — Она не дождалась. Но винить ее? Время и пространство пока нам не подвластны.

— Если бы удалось подчинить их! — вырвалось у Козырева. Спрессовать пространство, отделяющее нас от туманности Андромеды. Спрессовать так, чтобы можно было пощупать руками.

— Фантастично даже в наш экспоненциальный век. — Сантос всем корпусом повернулся к Козыреву. Глаза у него были синие. Казалось, что на тебя смотрит само бездонное небо.

— Опасно глядеть в твои глаза, Рауль. Впечатление такое, будто летишь в бездну и зацепиться негде.

Сантос добродушно засмеялся:

— Глаза ученого, Борис. Они видят не только твое сердце, но даже твои переживания. Но тебе ли бояться моего взгляда? Твои глаза мерцают, как звезды. Ты живешь с опережением на сто лет. Ты хочешь преодолеть время и пространство. Даже в наше время пространство — понятие чисто философское, но не физическое. Мы сегодня можем подержать в руках нейтрон. А можешь ли ты дать мне в руки пространство или время, чтобы я мог их прощупать пальцами?

Козырев рассмеялся:

— Дорогой мой Рауль, если бы послушал нас сейчас кто-нибудь посторонний, подумал бы: вот сумасшедшие.

— Да? Если земляне нас не поймут, тогда мы действительно сумасшедшие.

— Земляне бывают разные. Эллиот тоже землянин, но кроме Земли, он ничего не хочет видеть.

— Как всегда в разговоре, ты не поспеваешь за своей мыслью. Миллионы звезд свершают свой путь в беспредельном небе твоей мысли, а ты рассказываешь только об одной звезде. Плохо. Преимущество таких популяризаторов, как Эллиот, в том, что они всегда говорят об одной звезде. Они просто не способны мысленно обнять Вселенную.

— Ограниченность ума?

— Скорее своеобразие ума. Ум, который поднимает противоречия общества в поднебесье и говорит: вот куда нас хотят вести! Зачем нам этот путь в неведомое? Давайте дышать воздухом, глотать солнце, жить под нашим земным синим небом.

— Довольно однообразно. Дальше?

— Жить под солнцем.

— Несколько ярче. Потом?

— Еще раз жить под солнцем. Ты разве против этого? Я считаю, нам нужны разные умы, в том числе и такие, как Эллиот. — Сантос удобнее устроился в кресле, словно готовясь к долгому разговору. — Ты знаешь, что Соболев против полетов за пределы Системы?

— Да, конечно. Именно он написал предисловие к книге Эллиота. Я перестаю его понимать, — с горечью сказал Козырев. — Неужели в нем угасло это неукротимое стремление к совершенству, архитектурной стройности мысли, классической законченности теорий? Ведь он всю жизнь мечтал о единой системе, на основе которой можно было бы развивать всю физическую картину Вселенной. В каждом новом шаге астрофизики, который, казалось, следовал из предыдущего, он отыскивал противоречия, и эти противоречия становились импульсом, толкавшим астрофизику вперед. На каждом новом этапе Соболев бросая вызов науке, и не будь этих вызовов, развитие астрофизики надолго затормозилось бы. Я его считал вторым Тархановым.