Читаем без скачивания Случайная вакансия - Джоан Роулинг

Сухвиндер поспешила ответить:

— Я знаю.

— Ну чё там. Прости уж.

У неё получилось как-то скомканно, и Сухвиндер сочла за лучшее не отвечать. Но тем не менее это её распрямило. Это вернуло ей достоинство. И по пути в Пэгфорд она первой затянула их коронную песню, попросив Кристал вначале изобразить рэп Джей-Зи.)

Медленно, очень медленно её родные начали успокаиваться. Ясвант долго плескалась в ванной, там что-то звякало и падало. Сухвиндер это переждала, переждала родительские разговоры, и дом погрузился в тишину.

Теперь никаких препятствий не осталось. Сухвиндер села в постели, дотянулась до своего любимого плюшевого зайца и достала у него из уха бритвенное лезвие. Это было лезвие из запасов Викрама, хранившихся в шкафчике над ванной. Встав с кровати, она ощупью нашла у себя на полке фонарик и ком бумажных салфеток, а потом забилась в самый дальний угол, в небольшую круглую нишу. Отсюда — она проверяла — свет фонарика не был виден из коридора. Сухвиндер села на пол, прислонилась к стене и, закатав рукав ночной рубашки, обшарила лучом света шрамы, оставшиеся с прошлого раза и до сих пор темневшие крестом на внутренней стороне руки. С лёгким трепетом страха, который крупным планом высветил путь к желанному избавлению, она примерилась и рассекла кожу в направлении локтевого сгиба.

Резкая обжигающая боль и кровь хлынули единой струёй; Сухвиндер заткнула длинную ранку бумажным комом, чтобы не запачкать рубашку и ковёр. Выждав пару минут, она сделала второй надрез, поперёк первого, а потом ещё и ещё, промокая кровь. Лезвие отсекло боль от её горячечных мыслей и перенесло на поверхность, к животным нервным окончаниям; каждый следующий надрез был ступенькой к избавлению и лёгкости.

Наконец она вытерла лезвие и обвела взглядом груду окровавленных салфеток; кровавая лесенка причиняла такие муки, что из глаз брызнули слёзы. Лучше всего было бы заснуть, если только отступит боль, но для этого требовалось выждать минут двадцать, чтобы свежие порезы чуть подсохли. Подтянув к себе коленки, она зажмурила мокрые глаза и застыла под окном, спиной к стене.

Вместе с кровью из неё понемногу вытекала и ненависть к себе. Мысли устремились к новенькой девочке по имени Гайя Боден, которая почему-то сразу к ней потянулась. Гайя при своей внешности, да ещё с такой шикарной столичной речью, могла бы подружиться с кем угодно, однако в столовой и в школьном автобусе всегда подсаживалась к Сухвиндер, чем вызывала её недоумение. У Сухвиндер даже вертелся на языке вопрос: чего ты добиваешься? Новенькая вот-вот должна была понять, что не стоит иметь дела с такой волосатой обезьяной, тупой и медлительной, достойной только презрения, фырканья и оскорблений. Пойми она свою промашку, на долю Сухвиндер осталось бы, как прежде, только жалостливое снисхождение давних её подруг, близняшек Фейрбразер.

Суббота

I

К девяти утра все парковочные места на Чёрч-роу были заняты. Одетые в тёмное люди поодиночке, парами и группами сверху и снизу брели по склону, стягиваясь к церкви Архангела Михаила и Всех Святых, как металлические стружки к магниту. На дорожке, ведущей к ступеням церкви, стало людно, а потом и тесно; кого оттеснили в сторону, те рассредоточились среди могил и с осторожностью огибали надгробные плиты, чтобы не потревожить мёртвых, но и не уйти слишком далеко от входа. Ясно было, что на скамьях поместятся далеко не все из тех, кто пришёл проститься с Барри Фейрбразером. Его коллеги, банковские служащие, сгруппировались вокруг одного из самых вычурных памятников некрополя Суитлавов и досадовали на члена правления: тот говорил без умолку, да ещё и отпускал плоские шутки, не двигаясь ни туда ни сюда. Лорен, Холли и Дженнифер, девочки из гребной восьмёрки, отделились от родителей и жались друг к дружке под замшелым тисовым деревом. Тесса Уолл надела выходное пальто из серой чистошерстяной ткани, которое сильно жало под мышками и не давало поднять руки выше уровня груди. Стоя рядом с сыном на краю дорожки, она приветствовала знакомых грустными улыбками и жестами, а сама не переставала спорить с Пупсом, но из чувства приличия почти не размыкала губ. Посреди дорожки чинно беседовали депутаты местного самоуправления — довольно пёстрая компания: лысеющие головы, толстые стёкла очков, несколько чёрных соломенных шляпок и ниток искусственно выращенного жемчуга. Члены сквош— и гольф-клубов обменивались сдержанными приветствиями; университетские однокашники, издали узнавая друг друга, сбивались в кучку, а вокруг этих персонажей кишело едва ли не всё население Пэгфорда в самых добротных одеждах неярких расцветок. В воздухе негромко рокотали голоса; повсюду мельтешили внимательные, выжидающие лица.

— Прошу тебя, Стю. Он был папиным другом. Хоть раз потерпи.

— Меня никто не предупреждал, что придётся здесь торчать до опупения. Ты сама говорила, что к полдвенадцатого эта бодяга закончится…

— Придержи язык. Я говорила, что около половины двенадцатого мы выйдем из церкви Архангела Ми…

— …и я решил, что сразу можно будет свалить, непонятно, что ли? Мы уже с Арфом договорились.

— Но ты обязан присутствовать на похоронах — твой отец понесёт гроб! Позвони Арфу и договорись на завтра.

— Завтра он не сможет. Тем более у меня с собой мобильника нет. Кабби сказал, в церковь с мобильником нельзя.

— Не называй отца Кабби. Я тебе свой дам, — сказала Тесса, роясь в карманах.

— Я номер наизусть не помню, — на голубом глазу соврал Пупс.

Накануне Тесса и Колин ужинали вдвоём: Пупс сел на велосипед и укатил к Эндрю «делать проект по английскому». Во всяком случае, так он сказал матери, а она сделала вид, что поверила. Ей было только легче, если Пупс убирался из дому и не изводил Колина.

Ладно хоть надел новый костюм, купленный Тессой в Ярвиле. В третьем магазине она потеряла терпение: сын, долговязый и неуклюжий, в любом костюме смотрелся как огородное пугало, и она в раздражении подумала, что он нарочно паясничает — захотел бы, так приосанился, чтобы выглядеть по-человечески.

— Ш-ш-ш, — подстраховалась Тесса.

Пупс и не собирался ничего говорить, но к ним приближался Колин, за которым тянулись Джаванды, — похоже, от волнения он взял на себя ещё и обязанности распорядителя: суетился у ворот, встречал вновь прибывших. Парминдер в своём сари казалась тощей, как скелет; за ней тащился её выводок; зато Викрам в тёмном костюме выглядел просто клёво, как герой экрана.

В нескольких шагах от церковных ступеней поджидала своего мужа Саманта Моллисон; уставившись в ясное, почти белое небо, она жалела, что солнце понапрасну растрачивает свои лучи где-то над пеленой облаков. Саманта прочно приросла к утоптанной дорожке; старухи вполне могли обойти по траве — не увязать же ей в грязи и сырости лакированными туфельками на шпильках.

На приветствия знакомых Майлз и Саманта отвечали доброжелательно, однако между собой не разговаривали. Накануне вечером они разругались. Знакомые спрашивали, где Лекси и Либби; обычно девочки приезжали на выходные, но в этот раз гостили у подруг. Саманта понимала, что Майлз этим недоволен: на публике он любил изображать образцового семьянина. Наверняка попросит, думала она не без приятного злорадства, чтобы и она, и дочки позировали с ним вместе для предвыборных листовок. Вот тут-то она ему всё выскажет.

Он явно не ожидал такого столпотворения. Небось, жалел, что ему не отвели заметной роли в предстоящей церемонии, — была бы отличная возможность исподволь начать кампанию за место в совете при большом скоплении избирателей. Саманта сделала мысленную засечку, чтобы съязвить на этот счёт при первом же удобном случае.

— Гэвин! — окликнул Майлз, завидев продолговатую светловолосую голову.

— А, здорово, Майлз. Привет, Сэм.

На фоне белой рубашки Гэвина лоснился новёхонький чёрный галстук. Под блёклыми глазами пролегли фиолетовые круги. Саманта привстала на цыпочки, чтобы он волей-неволей поцеловал её в щечку и вдохнул терпкий аромат духов.

— Народищу-то, — заметил Гэвин, озираясь по сторонам.

— Гэвин понесёт гроб, — сообщил жене Майлз, как будто объявил, что отстающего ученика наградили книжкой за прилежание.

По правде говоря, он слегка удивился, когда Гэвин сказал ему, что удостоен такой чести. У Майлза теплилась надежда, что им с Самантой будет отведено особое место, окружённое ореолом тайны и значительности: не они ли находились рядом с Барри до последнего его вздоха? Мэри или её близкие могли бы из уважения попросить его, Майлза, прочесть, как положено, отрывок из Священного Писания или же сказать несколько слов у гроба. Но Саманта всем своим видом показывала, что выбор совершенно справедливо был сделан в пользу Гэвина.