Читаем без скачивания Семейный круг - Андре Моруа

Она приняла большую дозу веронала, но ей все-таки не удавалось уснуть. Утром горничная, открывая в спальне шторы, сказала, что девочку всю ночь тошнило и что «показалась чуточка крови».

«Боже! Она умрет!» — мелькнуло у Денизы.

Она велела послать за доктором и встала, чтобы пойти к дочке. Надевая халат, она порывистым движением задела зеркальце, лежавшее на туалетном столике; зеркальце упало и разбилось.

— Поскорее собрать осколки, — сказала Люси. — Дурная примета…

— Замолчите! — вскричала Дениза неожиданно резко.

Потом она подумала, что это — предзнаменование и что теперь она уже не имеет права входить в детскую.

Вернувшись в буфетную, Люси сказала Феликсу:

— Не знаю, что такое с мадам, только она не в себе. Она вдруг повернулась ко мне и как-то странно на меня взглянула.

Люси была добрая, преданная женщина. Она так остро почувствовала возможность какого-то несчастья, что в течение утра несколько раз под разными предлогами входила к хозяйке. Она заставала Денизу за туалетным столиком, в полной неподвижности, с застывшим взглядом. Часов в одиннадцать она с ужасом увидела в ее руках револьвер. Эдмон дал его жене перед отъездом на юг. «Мне не хочется, чтобы вы жили в этом уединенном домике, не имея при себе оружия», — сказал он. Люси бросилась к хозяйке; та словно очнулась от какого-то оцепенения, довольно непринужденно улыбнулась и сказала:

— Не пугайтесь, Люси. Я его чистила. А вы что подумали?

После этого Феликс и Люси, посоветовавшись, решили позвонить госпоже Вилье, — тем более что у доктора им сказали, что он уже уехал из дому и возвратится только к вечеру.

Немного погодя явился Манага. Люси, поджидавшая его у входа, рассказала ему о том, что видела.

— Мне кажется, что она так разволновалась потому, что повидалась с господином Ольманом после того, как… вы понимаете… — сказала она ему с упреком. — Вдобавок, с тех пор как мадам приехала сюда, она себя плохо чувствует. Главное, вам надо бы отнять у нее пистолет.

Она доложила Денизе, что господин Манага дожидается в гостиной. Дениза все еще сидела неодетая у столика. Она ответила Люси печальным, усталым жестом. Манага вошел и ужаснулся, заметив, что она, такая стыдливая даже в минуты интимности, принимает его полуодетая, как бы не замечая этого. Он обнял ее. Сначала она не воспротивилась, потом с ожесточением отстранила его и пролепетала что-то бессвязное. Он попробовал пошутить; несколько мгновений спустя она заговорила в обычном тоне. Он сказал:

— Вам следовало бы лечь и вызвать врача. У вас начинается бред. Вероятно, от лихорадки.

— Почему вы так говорите? Разве я сказала что-нибудь несообразное?

— Нет, но все-таки… Очень прошу вас: позаботьтесь о себе.

Он вызвал Люси, взял с нее слово, что она не будет отходить от Денизы, а сам поспешил к Вилье.

— Не понимаю, что с ней творится… — сказал он Соланж. — У нее бред… Как вы думаете? Воспаление мозга? И что теперь делать? Вот история!

— Я схожу к ней после завтрака, — ответила Соланж. — Выпейте коктейль, чтобы успокоиться, Дик. На вас лица нет.

Она завела патефон и вышла. Манага и Вилье остались вдвоем.

— Вы поступили неблагоразумно, дорогой мой, — сказал Вилье. — Я осуждаю вас не за то, что вы изменили Винифред… Каждый волен поступать, как ему вздумается… Но ведь так легко выбрать женщину, которая понимает жизнь. А эту я сразу же раскусил: она восторженная, она музыкантша… Музыка, дорогой мой, это все равно что религия… Это отличная вещь, пока ее не доводят до крайности…

— Оставьте его, — сказала, вернувшись. Соланж. — Тут во всем виноватая… Возьмите стакан, Дик: я вам налила покрепче.

После завтрака Соланж побежала на виллу Ольманов и, несмотря на все свое равнодушие, была потрясена тем, что увидела. Дениза не узнала ее. Она сидела на кровати, и перед ней, очевидно, развертывалось какое-то жуткое зрелище, незримое для окружающих. Люси с трудом поддерживала ее.

— Я горю, — кричала Дениза. — Огненные глаза…

И она без конца твердила:

— Не-ис-ку-пи-мый грех… Не-ис-ку-пи-мый грех…

Соланж испугалась. При ней приехал врач. Доктор Сартони был робкий человечек с черной острой бородкой. Он был явно удивлен, растерян.

— Тут нужен специалист, — сказал он. — В Каннах есть доктор Казенав… А где же все родственники?

Он был знаком с мадемуазель Фанни Ольман, но Соланж решила, что лучше ей не сообщать.

— Муж в отъезде, — сказала она. — Он в Африке. Вызвать его?

Доктор возмутился:

— А как вы думаете, сударыня? Конечно, надо вызвать. Положение весьма серьезное. Придется принимать какие-то решения.

Соланж колебалась.

— Дело в том, что тут очень сложные обстоятельства, доктор… Можно поговорить с вами наедине?

Они спустились в гостиную, и Соланж рассказала ему все, что знала. Доктор был явно шокирован ее цинизмом. Правда, Соланж и сама чувствовала угрызения совести. Но разве она могла предвидеть, что эта женщина…

— Хорошо, доктор, я отправлю господину Ольману телеграмму. А тем временем пришлите, пожалуйста, психиатра.

Вернувшись домой, Соланж настойчиво посоветовала Манага немедленно уехать. Он слабо возражал.

— А не думаете ли вы, что мой долг — остаться возле нее? — сказал он.

— Дик, друг мой, когда он приедет, ваше присутствие только все осложнит, — ответила Соланж. — Поезжайте к Винифред. И ей гораздо лучше сейчас не приезжать сюда. История наделает много шуму.

XVII

Получив загадочную, тревожную телеграмму, Эдмон Ольман возвращался из Марокко в ужасном смятении. Он прибыл самолетом в Тулузу, а оттуда пришлось ехать до Марселя поездом, который шел довольно медленно. Спать он не мог; он с отчаянием думал о том, в каком состоянии застанет жену. Что с нею? Если речь идет о тифе, как можно предположить, судя по слову «бред», содержащемуся в телеграмме, то опасный период длится девять дней и, следовательно, он приедет вовремя. Закрыв глаза, он перебирал в памяти четыре прожитых счастливых года; жизнь без Денизы теперь представлялась ему уже невозможной. Он решил, что, если она умерла, он покончит с собою. Когда он в Каннах вышел из поезда, к нему подошел невысокий человек с черной бородкой и представился:

— Доктор Сартони. Господин Ольман? Я решил сам встретить вас, чтобы подготовить…

— К чему? — пролепетал Эдмон. — Она не умерла?

— Нет, нет, успокойтесь… Даже нет ничего угрожающего… Но у нее нервное расстройство, которое может испугать непосвященного человека.

Он употребил слово «непосвященный», чтобы уверить самого себя в своих познаниях. Он внимательно разглядывал собеседника — мужа, о котором так много слышал эти пять дней. В автомобиле он стал объяснять Эдмону принятые им меру. Он как бы оправдывался.

— Я вызвал из Канн моего выдающегося коллегу Казенава… Должен сказать, что он очень обнадежил нас… Он установил психическое расстройство с галлюцинациями, которое при нормальном течении болезни должно пройти месяца через два-три, а может быть, и раньше…

— Подождите, доктор, мне непонятно… Она… невменяема? У нее жар?

— Нет, температура у нее невысокая… но она бредит… от возбуждения… Ваш приезд может вызвать у нее благотворный шок, который ускорит выздоровление. Третьего дня она все время требовала вас. Она часами, монотонным голосом твердила: «Я хочу, чтобы за мной приехал муж… Я хочу, чтобы за мной приехал муж…» Не пугайтесь, господин Ольман, если она будет говорить что-то невразумительное, не смущайтесь этим… Признаюсь, вначале я и сам растерялся… Я терапевт и с такими случаями встречаюсь редко.

— Но в чем причина, доктор? Моя жена — женщина в высшей степени разумная, уравновешенная.

— Причины? Как знать… Это вам лучше меня объяснит доктор Казенав… Я просил его приехать сегодня днем, чтобы поговорить с вами.

Чем ближе они подъезжали к Теулю, тем больше росла тревога Эдмона. Что говорить? Что делать? Сосны и кипарисы были залиты солнцем, как в первый день их приезда. Он вспомнил щемящую грусть, охватившую его при расставании. В вестибюле был беспорядок, и уже по этому можно было заключить, что в доме беда. У лестницы Люси бросилась к Эдмону; ее синие глаза были полны слез.

— Ах, мосье… — воскликнула она. — Наконец-то! Вы спасете мадам!

— Какой ужас, милая Люси, — проронил он.

— Я пойду вперед, — сказал доктор. — Постараюсь объяснить ей, что вы приехали.

Забыв от горя условности, Люси схватила Эдмона за руку и привлекла к себе:

— Это нехороший доктор, мосье. Он только вредит мадам. Она его боится.

— Как это «боится»? — удивился Эдмон.

Но тут доктор позвал его. Дениза лежала в постели, и при виде ее Эдмон сначала почувствовал облегчение; она не изменилась; не верилось, что она тяжело больна; но, подойдя ближе, он пришел в ужас от ее бессмысленного взгляда. Словно какая-то туманная завеса опустилась на ее ясные глаза.