Вот что вспоминает об этой истории знаток тайных интриг в нацистских верхах, сотрудник немецкой полиции и абвера, один из активных участников заговора против Адольфа Гитлера, Ганс Бернд Гизевиус:
«… Б росим взгляд назад, в год 1935-й!
Тогда уже не было необходимости преследовать «реакционеров» и марксистов. Евреи тоже получили временную передышку. За Церковь еще вплотную не принялись. Гестапо, так сказать, сидит без дела.
Но черные нашли чем заняться. Они организовали охоту на гомосексуалистов. Их якобы побудило к этому огромное число педерастов в «Гитлерюгенд»… Гестапо чует здесь огромные, еще не исчерпанные возможности дальнейшего расширения своей системы превентивного заключения и собственного шантажа. Тот, кто не еврей, не марксист, не большевик и даже не украл ни одной серебряной ложечки, да к тому же осторожен в своих разговорах по телефону, теперь априори обвиняется в нарушении статьи 175-й уголовного кодекса…
Одному гестаповцу приходит в голову дьявольская мысль. Как известно, с нарушением указанной статьи соседствуют и другие прегрешения, в том числе и самое тяжкое: шантаж и вымогательство. Если есть масса тунеядцев, которые за звонкую монету готовы предоставить себя любителям развратных действий, то найдется не меньше и таких подонков, которые, будучи осведомлены насчет их прегрешений, станут шантажировать состоятельных гомосексуалистов, вымогая у них отступного до последнего гроша. Стоит этим богатым грешникам попасть в руки суда, как тот сразу дает им срок на полную катушку. А что, если поискать в тюрьмах таких прожженных вымогателей, которые могут многое порассказать о своих богатых «клиентах»!
Так гестапо методом тыка вышло на некоего Ганса Шмидта — сводника, сутенера и шантажиста крупного масштаба. Еще с детских лет он находился под надзором полиции, а когда вырос, трижды попадал за тюремную решетку. В конце концов рецидивиста отправили в каторжную тюрьму все за те же грязные дела. Он выслеживал и подкарауливал гомосексуалистов, а потом вымогал у них деньги…
Итак, каторжник Шмидт диктует для протокола воспоминания о своей бурной жизни. Называет одну за другой фамилии своих «клиентов»; среди них встречаются почтенные бюргеры, есть и известные имена, в том числе даже одного статс-секретаря.
Вдруг шантажист невнятно произносит фамилию еще одного своего «клиента»: не то «фон Фриш», не то «фон Фрич». Ну о ком же еще может идти речь, как не о закоренелом реакционере, главнокомандующем сухопутными войсками генерале фон Фриче, на которого гестапо давно уже копает компромат?!.
Из показаний Шмидта явствует: это произошло зимним вечером, верно, 1935 года в плохо освещенном зале станции городской электрички в берлинском районе Ванзее. Он как раз занял свой наблюдательный пункт поблизости от уборных: по опыту, в таких местах чаще всего кучковались голубые в поисках партнера. Вдруг в группе офицеров появляется пожилой господин средних лет в короткой кожаной куртке, зеленой шляпе, в руках — трость с серебряным набалдашником, в глазу — монокль. Распрощавшись с провожатыми, он направляется в сортир и вскоре выходит, но уже не один — к нему прижимается известный педик по кличке Зеппль-баварец. Позади станционного здания в сотне метров — леса строящегося дома. Шмидт крадется за обоими, они скрываются за недостроенными стенами. По их возвращении он выжидает, пока Зеппль-баварец не получит свою плат)', а потом выходит из засады и, представившись сотрудником криминальной полиции, застукивает господина с моноклем на месте преступления. Затем заводит обычную шарманку, причем речь идет уже не о самой взятке, а о ее сумме.
Пожилой человек чуть не в обмороке от ужаса. Вымогатель красочно рисует ему всю тяжесть его позорных действий. Тот пытается дешево откупиться. Высыпает содержимое своего кошелька, затем вынимает бумажник. Денег не хватает, и они едут к нему домой в Лихтерфельде-Ост. Через несколько минут он выносит шантажисту пару тысячемарковых купюр. Но поскольку и этого мало, они договариваются о встрече в условленном месте послезавтра. Разумеется, вымогателя это не удовлетворяет, и они встречаются еще неоднократно. Жертва шантажа, назвавшаяся фон Фришем, заверяет его в своей платежеспособности. Однажды «криминаль-комиссар» заявляется вместе со своим «коллегой», который якобы подключился к его уголовному делу. Ему не остается ничего другого, как снова предложить плату за молчание. В данном случае, учитывая всю тяжесть содеянного, а также приближающееся Рождество, жертве шантажа приходится выложить особенно крупную сумму.
Следующая встреча происходит в среду в 12 часов дня в зале станции Лихтерфельде-Ост. Все трое приходят точно вовремя. Выпивают по несколько кружек светлого пива, добавляют шнапса. Во всяком случае, хозяйка забегаловки на долгие годы запомнила эту раннюю выпивку. Потом господин фон Ф. переходит через вокзальную площадь и направляется в расположенное напротив отделение «Дойче банк» №… Вернувшись, протягивает обоим «полицейским» несколько тысячемарковых бумажек.
Так продолжается до тех пор, пока Шмидта не сажают в каторжную тюрьму за другие уголовные проделки… Тот самый мелкий гестаповец, о котором говорилось выше, заканчивает допрос и, дав протокол его подписать Шмидту, немедленно отправляется к Гейдриху. Тот в радостном возбуждении бежит к Гиммлеру. Рейхсфюрер СС, испытывая блаженство, мчится на машине к Герингу, а сей галантный кавалер, потирая руки от наслаждения, поспешает к Гитлеру».[115]
Но в 1935 году расчеты Геринга не оправдались — фюрер, не желая знать ни о каком компромате на фон Фрича, дал указание сжечь протокол. Историю, согласно желанию Гитлера, замяли, но протокол все-таки не уничтожили. Это было очень предусмотрительно со стороны недругов фон Фрича — в 1938 г., когда Геринг и Гиммлер вновь вспомнили о «развратном поведении» главнокомандующего сухопутными войсками, документы извлекли на свет и представили в Имперскую канцелярию.
На сей раз Гитлер отнесся к ним совсем по-другому. После инцидента с Бломбергом он готов был поверить всему. И хотя Фрич с возмущением на встрече с фюрером отвергает все обвинения, но показания шантажиста и уверения Геринга с Гиммлером, что гомосексуалисты всегда лгут, заранее настроили фюрера против него. Фрича вызывают на допросы в гестапо, отправляют в отпуск И хотя впоследствии, фактически признав дело сфабрикованным, Фрича оправдали, он все же вынужден был уйти в отставку со своего поста и получил назначение командиром артиллерийского полка (фон Фрич погиб во время Польской кампании под Варшавой 22 сентября 1939 года).
А судя по всему, дело было действительно сфабриковано. Вот что писал в своих воспоминаниях генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель:
«Фюрер объявил об оправдательном приговоре берлинскому генералитету, собранному по этому случаю в рейхсканцелярии, и сообщил, что отдал приказ расстрелять «мерзавца-лжесвидетеля, возведшего напраслину на достойного человека». Через несколько недель Канарис доложил мне, что тайная полиция — гестапо — так и не привела объявленный приговор в исполнение. Мне сразу же стало ясно, что лжесвидетель — послушный инструмент в чьих-то руках, а жизнь сохранена ему в качестве платы за дискредитацию генерала Фрича».[116]
Таким хитрым путем Геринг уничтожил еще одного конкурента на пути к заветной цели. Вот только вожделенной должности он так и не получил — пришлось довольствоваться люфтваффе. Гитлер все-таки слишком опасался излишнего усиления власти Германа Геринга.
На фоне порнографических и гомосексуальных интриг, в которые втянули самых высокопоставленных немецких военных, повышенное внимание, которое многие немецкие генералы проявляли к сохранению своих пожитков в окружении и плену, выглядит относительно невинно.
Глава 10
В Данию за «медвежьей задницей», в Швейцарию за сигаретами
Надо отметить, что проблемы с питанием в годы войны были знакомы почти всем находящимся в Германии, за исключением небольшого количества высокопоставленных персон.
Вильгельм Йонен, летчик-истребитель ПВО, воевавший в небе Германии, например, вспоминал в мемуарах, как он с коллегами летал в оккупированную немцами Данию, чтобы закупить продукты. Казалось бы — летчики во всех армиях мира на особом положении, но и им продуктов не хватало.
Оккупационный режим в Дании был чрезвычайно мягким, а изобилие еды показалось бы совершенно невероятным обитателям воюющих государств Европы. Знакомый уже читателю Бруно Винцер так описал непродолжительное пребывание его части в этой стране:
«В Дании имелось в избытке почти все, все продукты мирного времени: мясо и сыр, кофе и какао, торты и взбитые сливки.
