Академика ждали на следующей неделе.
Он принял японца в том же кабинете, что и Ревич, переводчиков ему, прилично знавшему японский, не требовалось, хотя гость и не скрывал от него своего умения говорить по–русски. Получилось, что в знак взаимного уважения каждый из собеседников говорил на языке другого. И все–таки Николай Алексеевич попросил даму–референта пригласить Толстовцеву.
Они вспоминали втроем особую палату, покойного академика Мишеля Саломака, неугомонного бородача Вальтера Шульца и даже напыщенного профессора Шварценберга. Не забыли и медицинских сестер, даже санитаров.
Когда на следующий день Ревич узнал о решении Анисимова взять доктора Танагу на флагманский ледокол в качестве врача, то пришел в ужас.
Он присутствовал в кабинете, когда академик убеждал по телефону морского министра включить японца в советский экипаж.
— Что вы делаете, Николай Алексеевич! — шипел Ревич. — У меня есть неопровержимые данные, что японец подослан к нам.
Анисимов высоко поднял брови, но продолжал разговор с морским министром, который очень неохотно уступал маститому ученому.
Лишь положив трубку красного телефона, Анисимов вопросительно взглянул на Ревича.
— Надо быть бдительным, Николай Алексеевич. Вы согреете змею у себя на груди. Он скрыл свое знание русского языка, посетив меня!
Академик расхохотался:
— Только и всего?
Ревич уничтожающе посмотрел на своего шефа, но смолчал.
Академик продолжал смеяться. Но ведь он не знал, что Танага действительно выполнял совет своего американского знакомого и просто не сумел выдержать навязанной роли, едва увидел Аэлиту! Ведь сердцем он был с нею, с ее народом. Аэлита же искренне радовалась тому, что Иесуке Танага поедет с академиком.
— Вы должны будете, Иесуке–сан, лично следить за здоровьем академика, всегда знать, как чувствует себя Анисимов–сан. Он ведь такой пожилой человек, И он так нужен нам, всем. Честное слово, — почему–то смутившись, добавила она по–русски.
ЛЕДОСТРОЙКА
Нет на земном шаре морозов страшнее, чем в Антарктиде. Водись там вороны, они ледяными камнями падали бы с неба, как в лютые зимы в Сибири. Но никто не летал над ледяными просторами замерзшего материка. Едва гасли последние перед полярной ночью зори, небо становилось одновременно и черным и ярким. Так сияли на нем южные созвездия.
Когда луна еще не всходила, в одном и том же месте занималось зарево, рожденное прожекторами стройки. Люди в легких комбинезонах и специальных шлемах со спущенным прозрачным забралом работали посменно круглые сутки споро и весело.
— Бери, бери! Оп, взяли! Сама пойдет, сама пойдет! Цепляй крюком за петлю штопора! Это тебе не бутылки раскупоривать! Вира! Вира! Эй, на вертолете! — слышался озорной голос Остапа, державшего перед собой микрофон.
— Черт бы побрал эту загородку перед глазами, — ворчал Мигуэль, — харкнуть некуда, не то что закурить.
И, приподняв на миг пластиковый щит, он сердито сплюнул себе под ноги. Кусочек смерзшегося льда ударился в выемку, откуда вертолет с помощью Остапа и его помощников поднял отделенную от монолита ледяную плиту.
— Моряки в море не плюют. И ты работу не оплевывай, — отозвался Педро, придерживая повисшую на крюке плиту за угол.
— Плевать мне на эту работу! — продолжал Мигуэль. — Нашли место, где делать эти проклятые электростанции!
— Лучше не делать? Лучше на панели сидеть? — рассердился всегда добродушный толстый Билл с чикагских боен, где он потерял работу из–за автоматизации убоя скота.
— Нет, отчего же не делать? Но почему не где–нибудь на Гавайских островах? А то выбрали для Города–лаборатории самое богом проклятое место. Тьфу! — И Мигуэль снова приподнял прозрачное забрало, откуда вырвалось облачко пара.
— Уж не замерз ли мсье Мигуэль? Или его комбинезон плохо греет из–за обрыва проводов? Что касается меня, то мне здесь нисколько не хуже, чем под парижским мостом через Сену, — заметил француз де Грот.
— Таким, как ты, маркизам все равно где мерзнуть, — огрызнулся Мигуэль.
— Чтобы не мерзнуть, лучше крепко работать, — заметил негр Мбимба.
— А ну, навались, ребятенки! — закричал Остап. — Бригадир наш Спартак идет. Мигом разберем, отчего тепло, отчего холодно!
Рабочие сразу подтянулись, прекратив болтовню.
Они трудились в углубляющемся котловане, из которого вынимали ледяные плиты, ставя их по краям в виде будущих стен. Там за них принимался Алексей Николаевич Толстовцев, который, казалось, никогда не спал. Он поливал их водой и облучал специальными аппаратами, чтобы получить сверхтяжелый, нетекучий «лед Протодьяконова».
Подошел Спартак, крепкий, широкоплечий, одетый, как и все, в легкий комбинезон, прошитый металлическими нитями. Длинный провод от его костюма тянулся к щитовой палатке, где рядом с трансформаторами красовался мраморный распределительный щит. Оттуда–то и шел вниз, к бухте, высоковольтный кабель. Атомные установки вмерзшего в лед судна работали на полную мощность, посылая электрическую энергию на ледостройку. Потому горели здесь прожекторы, тепло было людям в рабочих нагреваемых комбинезонах, хотя температура воздуха опустилась ниже семидесяти градусов по Цельсию, потому и кипела в котловане работа, и волшебное излучение Толстовцева превращало лед в камень. Нож–ледорез тоже нагревался электрическим током. Спартак включил электропитание. Вдвоем с Остапом они понесли от щитовой палатки нож–ледорез к очередной плите. Провод тянулся по незапорошенному льду. С виртуозной ловкостью друзья обрезали будущею плиту по шаблону с четырех сторон. Другие рабочие тем временем ввернули в нее штопор с кольцом для подъемного крюка. Но прежде требовалось отделить плиту снизу от монолита. Нагретый ледорез входил в лед с шипением, как раскаленный нож в масло. Нельзя было терять и секунды, чтобы не дать подрезанной снизу плите снова примерзнуть.
— А ну! Не спи, не храпи, не зевай. Вира! Эй, ангелы! На вертолете! — орал в микрофон Остап.
Плита легко отделилась от дна котлована и поплыла по воздуху. Порывистый ветер гнал тучи снега и раскачивал ее. Но со следующей плитой приключилась беда. Почему–то погасли разом все прожекторы. С вертолета осветили котлован, и рабочим удалось зацепить крюком уже отделенную от дна плиту, но она не поднималась. Вертолет оказался на мертвом якоре. Напрасно Остап сыпал проклятьями на всех языках:
— Доннер веттер! Кат дем! Сакраменто! Чертова перечница!
Плита примерзла. И тут все запрыгали где кто стоял. Холод перехватывал дыхание. Тело, которое еще минуту назад согревалось комбинезоном, леденело.
— Я погибаю! — заорал Мигуэль. — Глоток виски! Спасите!
— Авария, — тихо сказал Спартак Остапу. И закричал: — Всем к складу–палатке. Разобрать шубы, варежки, валенки!
Люди, толкая друг друга, побежали в кромешной тьме, прорезываемой лишь лучом прожектора с вертолета, к складу–палатке, где хранилась теплая одежда. Зажглись карманные электрические фонарики.
Началась пурга. Летящие сугробы обрушивались на лед, насыпая снежные барханы, грозя занести только что сооруженные стены котлована. И тут послышалась команда маленького инженера Толстовцева:
— Всем работающим не выходить из склада–палатки. Прижмитесь друг к другу. Не бойтесь, что занесет снегом. И продолжайте работу.
— Как это продолжать работу? — возмутился Мигуэль. — Мы еще не спятили.
— Продолжайте работу мысленно. Напрягайте мышцы, ворочайте тяжести, не давайте себе замерзнуть! Только в этом спасение.
— Говорил, от работы тепло, — заметил негр Мбимба. Африканцу холод был особенно мучителен, но он переносил испытание стойко.
— Спартак, Остап! — скомандовал Толстовцев. — Берите лыжи. Вертолет лететь в такую пургу не сможет. Ждать восхода солнца долго. Придется самим освещать путь. Идите вдоль кабеля. Найдите повреждение. Скорее всего оно в соединительной муфте на крутом склоне. Смотрите не сорвитесь!
— Есть не сорваться! — отозвался Остап. — У нас никакое дело не срывается, даже окунек с крючка.
И двое друзей в неистовую пургу отправились в путь. Не будь у них такого указателя, как тянущийся по льду кабель, они заблудились бы на первых же шагах.
Спартак шел впереди, нащупывая лыжной палкой припорошенный кабель. Он круто повел вниз. Катиться на лыжах стало невозможно, пришлось переступать ими, как при подъеме «ступеньками». Все ниже, ниже. Ветер дул как бы сверху вниз, грозя ощутимой, плотной массой летящего снега сбросить в пропасть, к бухте, где стоит вмерзший в лед ледокол.
И они дошли до места, где кабель свисал со скалы, кончаясь соединительной муфтой, вторая половина которой вместе со снежной лавиной и кабелем скатилась куда–то вниз.
