Я выдохнул:
— У искусства нет отечества.
Он ждал.
А я продолжил:
— Музыка — единственное из удовольствий…
— …которое не считается пороком. Да, я помню эти слова. Но порок…
— Руки Рамона…
— Да и другие шрамы. Не все из них видимы. Итак, ты побывал в Лисео. И знаешь, что там произошло.
— Не всё.
Альберто жестом приказал мне оставаться на месте, а сам ушел на кухню. Мне послышался звук открывающегося буфета, глухой стук стекла о дерево, затем последовала длинная пауза, пока он пил и приходил в себя. За это время успокоился и я, на что он, видимо, и рассчитывал.
Вернувшись, он сел на прежнее место, а я ждал, пока он не кивнул, тем самым разрешая мне спросить:
— Вы помогали этому человеку?
— Нет, самому Сальвадору я не помогал.
— Но вы знали о его плане?
— Только понаслышке.
Я не скрывал раздражения. Альберто, заметив это, нахмурился и, повысив голос, произнес:
— А ты думаешь, легко выступать, зная, что там кто-нибудь когда-нибудь швырнет бомбу? Не раз мы слышали, что нечто подобное может случиться. Что же, прикажешь всякий раз оставаться дома и отменять концерты и спектакли по всей Барселоне? Не лучшее решение. Эти угрозы, они были всегда, насколько я помню.
Не думаю, что все было именно так, как он говорил, и убеждаться в его невиновности у меня не было оснований.
— Если бы я рассказал руководству Лисео, — продолжал Альберто, — они бы отменили тот концерт… и многие другие. Я не был уверен, что страх может безоговорочно влиять на нашу жизнь. — Его лицо приобрело какое-то недоброе выражение: — В то время я думал, что только музыка способна на это. Звучит знакомо, не правда ли?
— Вы участвовали в политике? — осторожно задал я вопрос.
— Когда-нибудь ты сам поймешь, — сказал он спокойно. — Наша деятельность — это не совсем то. Чем больше живешь, тем больше узнаешь о людях по тому, как они живут, иногда их пути пересекаются с твоим самым непостижимым образом. Послушай, — добавил он, — я никогда никому не причинял вреда сознательно.
— Но вы чувствуете себя виноватым. Ведь вы же прекратили играть после этого.
— Я перестал играть не потому, что бросили бомбу, а из-за того, что случилось потом. Трагедия моей жизни — личная, не политическая.
Он рассказал, как на суде опозорили его дочь, тогда ей было девятнадцать лет, ее лишили возможности выйти замуж за того, кого она действительно любила: молодого человека из семьи известных каталонских банкиров, традиции которой уходили аж в глубь Средних веков. Юноша сдался под напором семьи и отказался от своего предложения. В конце концов девушка, по совету троюродных братьев и сестер, вступила в брак по расчету с аптекарем из Канады.
— Она не простила меня, — покачал головой Альберто. — Я не верю, что музыка может причинить вред, но в то же время не уверен и в обратном. Она не предотвратила всего того ужаса, да и никогда после не противостояла несправедливости, во всяком случае, я этого не наблюдал. И Сальвадору я не помогал. Не раз спрашивал себя — какая от этого польза? Не получив ответа, не мог позволить себе больше играть. Но может, у тебя, Фелю, получится творить добро с помощью музыки, так же как найти свою интерпретацию Баха. Не понимаешь? Думаю, тебе удастся быть не только хорошим, даже лучшим, — но и научиться созидать добро.
В ту ночь мне не спалось, я думал над словами Альберто и при этом чувствовал какой-то неприятный осадок. То ли я злился, что он таки не принял обвинений в своем соучастии? Или же из-за того, что происшедшее с ним напомнило мне историю мамы и дона Мигеля. А может, оттого, что он не помог или не остановил Сальвадора — не важно, что именно, но этого хватило, чтобы мне было скверно на душе?
Меня бесило, что от меня он ждал того, чего не смог сделать сам, более того, я этого не особенно-то и хотел, да к тому же мне просто-напросто было страшно не оправдать его ожиданий.
Из спальни я отправился через гостиную в ванную, откуда слышались голоса, доносившиеся из кухни.
— Всеобщая забастовка — да, хорошо, — говорил Альберто. — Но она перерастет в нечто большее. Радикалы хотят одного, анархисты — другого, республиканцы — третьего. Мои прежние друзья считают, что непременно нужно воспользоваться всеобщей неразберихой, и злятся на меня, что я отказываюсь присоединиться к ним.
Разговор прервался, я крадучись, чтобы только не скрипнули доски, стал пробираться обратно в спальню, и тут услышал: «Альма». Я остановился. Никогда прежде Альберто не называл маму по имени.
— Вы должны уехать, — сказал он так тихо, что я вынужден был напрячь слух. — Уехать домой, сейчас, пока есть возможность.
— Слава богу, — пробормотала она.
— В деревне у вас не будет сложностей, здесь же, в окружении известных людей, вам будет небезопасно.
— Фелю не захочет покидать Барселону.
— Но он должен, — сказал Альберто. — К тому же подходящее время для прослушивания. Независимо от его результата, он поймет, что мы для него сделали. В случае успеха у него появится другой учитель, возможно, где-нибудь в другом месте, но не здесь. Если он потерпит неудачу, то отправится домой, но будет все-таки в безопасности.
— Это то, чего я всегда для него хотела. — Ее голос понизился до шепота.
— Знаю, — сказал он, стул под ним скрипнул, будто он придвинулся к ней поближе, чтобы утешить ее: — А тебе?
— Мне?
— Тебе чего бы хотелось?
Я прикрыл уши, не желая слышать хриплый голос мамы и успокаивающий шепот Альберто. Стоя возле двери спальни, я невольно схватился за дверную ручку, мои уши оказались незащищенными.
— Сейчас не лучшее время, — говорила мама.
— А будет ли когда это лучшее время?
— Может, и нет.
Я почувствовал облегчение, и к собственному удивлению — грусть по отношению к ним обоим.
На следующий день в самом начале нашего урока Альберто объявил, что подумывает о том, как бы связаться с доном Хосе.
— Чем быстрее, тем лучше, — сказал я.
Альберто поднял брови, но промолчал и потянулся к стопке партитур и моих записных книжек, которая громоздилась на полу и уже достигла уровня моих коленей.
— Ты должен подготовить что-нибудь. Например, из Сибелиуса, и непременно сонату. Я оставляю выбор за тобой, но как ты смотришь на Сонату соль минор Шопена? Скерцо продемонстрировало бы твое владение смычком.
— Только не Шопен.
— Лало?
— Нет.
— Что же тогда?
В конце концов я сказал:
