– Да, ничего.
– Однако, – строго продолжила она, – ожидаю, что друг поведет себя прилично.
– Абсолютно, – кивнул он.
– Надеюсь, не повторится ничего неподобающего.
– Никаких объятий за статуей египетского бога, хотите вы сказать?
– Это именно то, что я хотела сказать.
– И ему не следует прижиматься интимно губами к вашим губам, пока ваше и его дыхание не смешаются?
– Безусловно, нет.
– И не целовать вас, пока вы не потеряете силы, стоя рядом с ним, и не усомнитесь, что сможете когда-нибудь снова стоять самостоятельно, – он заглянул в ее зеленые глаза, – а он не почувствует то же самое?
– Да. – Корделия с трудом сглотнула. – Чтобы ничего подобного не было.
– Отлично. Если мне случится быть вблизи Британского музея в эту среду…
– В четверг.
– Да, конечно. И если мне случится заглянуть в Египетскую галерею в четверг и там случайно встретиться с другом, я устою против всех желаний, за исключением интеллектуальной беседы о давно вымерших цивилизациях.
– Я в этом сомневаюсь, – нахмурившись, тихо сказала она и снова взглянула на Дэниела. – Вы самый несносный человек из всех, кого я встречала.
– И самый настойчивый.
– Что само по себе несносно, – резко парировала она, – и к тому же сбивает с толку. – Она вздохнула. – Всего хорошего, мистер Льюис. – С этими словами она ушла.
– Всего хорошего, мисс Палмер, – сказал вслед Дэниел. Он провожал ее взглядом, пока она не пересекла улицу и не вошла в дом. Потом его улыбка пропала. Что с ним случилось? Когда он превратился в такого идиота? Она дала ему великолепную возможность благородно прекратить общение без необходимости открыть всю правду, а он не воспользовался своим шансом, отбросил его в сторону, не задумавшись ни на минуту.
Мисс Сара Палмер с волшебными зелеными глазами просто наложила на него своего рода проклятие, околдовала его. Он был прав, сказав Норкрофту, что считает пресловутую тонтину проклятой, – и вот доказательство. Дэниел считал, что будет последним из участников. В его рассудительности не было сомнения, а что теперь? Он чертовски близок к тому, чтобы жениться на одной женщине, когда другая опасно близко подвела его мысли к таким понятиям, как «постоянство» и «навсегда». Сара Палмер принадлежала не к тому типу женщин, с которыми развлекаются; на них женятся – и независимо от того, есть желание жениться или нет.
– Сегодня я возвращаюсь в Лондон, – небрежно объявила Корделия и окинула взглядом завтракающих за столом, ожидая неизбежной реакции. – Издатель заинтересован в моей книге, хочу с ним встретиться. Конечно, меня будет сопровождать Сара.
Сара улыбнулась, но попридержала язык – в конце концов, это не ее битва.
– Не думаю, что это разумно, – с любезной улыбкой отозвалась мать, передавая Амелии блюдо с тостами.
Корделия ожидала чего-то подобного и заранее приготовила возражения. Во-первых, ей двадцать пять лет. Она далеко не ребенок и, несмотря на ее положение самой младшей в семье, с ней следует обращаться как со взрослой. Конечно, разговор на эту тему надо было заводить гораздо раньше. Но она взрослая, и нет причин помешать ей вернуться в Лондон, если она того хочет. Во-вторых, она много путешествовала с тетей Лавинией и Сарой, и в этих путешествиях проявила себя вполне самостоятельной и независимой. Едва ли двухчасовая поездка поездом в Лондон – что-то значительное. И в-третьих… Корделии не приходила на ум третья причина, но она не сомневалась, что придет, когда понадобится.
– Почему… – начала Корделия.
– Почему всегда «нет», мама? – мягко спросила Амелия. – Ей двадцать пять, и она не ребенок.
– Если она желает вернуться в Лондон, следует ей это позволить, – добавила Эдвина. – И она будет там совсем не одна. С ней поедет Сара, к тому же в лондонском доме полно слуг.
Корделия, ее мать и Сара в удивлении уставились на двух других женщин. Корделия не могла припомнить, чтобы кто-то из ее сестер когда-нибудь в чем-нибудь становился на ее сторону. И что еще удивительнее, они как раз привели причины номер один и три – хотя причина номер три еще не приходила Корделии в голову, – а это чрезвычайно важно, Корделия никогда не думала, что они хотя бы в чем-то ее понимают.
Отец читал газету, совершенно не обращая внимания на разговор – у него вошло в привычку так относиться к вопросам, обсуждаемым среди женской половины семьи.
– Тем не менее считаю крайне неприличным для молодой незамужней женщины оставаться в Лондоне одной, без семьи, – уверенно заявила мать. – Что подумают люди?
– Полагаю, они не подумают ничего более плохого, чем уже думают, – ответила Эдвина. – Корделия всегда шла собственной дорогой. Все эти путешествия и статьи… Она давно более независима, чем любая из нас в семье.
– И посмотри, куда это ее привело, – фыркнула мать. – К этому времени ей следовало бы быть замужем, иметь собственных детей.
– Но она, похоже, вполне удовлетворена своей жизнью. – Амелия посмотрела на свою младшую сестру: – Ты удовлетворена?
– На самом деле я никогда не задумывалась над вопросом собственной удовлетворенности. – Корделия на минуту задумалась. – Пожалуй, я удовлетворена своей жизнью. Конечно, мне хотелось бы выйти замуж, но и продолжить путешествия. Однако не уверена, что замужество и путешествия можно совместить.
– Принести жертву, Корделия. Это нелегко, но необходимо чем-то пожертвовать, – официальным тоном провозгласила мать. – В этой жизни нельзя иметь все, что пожелаешь.
– А почему нет? – спросила Амелия.
– По-моему, это несправедливо, – добавила Эдвина.
– Несправедливо? – возмутилась мать.
– Несправедливо, – кивнула Амелия.
– В жизни все не слишком справедливо. «Справедливость» – красивое слово, но не имеющее никакого отношения к реальной жизни. – Мать поднялась с видом, которому бы позавидовала сама королева, и окинула взглядом дочерей. – Корделия не вернется в Лондон. Она выйдет замуж за мистера Синклера. А до того времени, когда она больше не будет находиться под отцовской крышей, она станет выполнять в точности то, что ей говорят. – Мать по-королевски кивнула и снова села.
– Сдается мне, этот корабль давно отплыл, – тихо заметила Эдвина.
– Что? – резко оборвала ее мать.
– Мама, – умиротворяющим тоном начала Амелия, – Корделия всегда делала то, что ей нравилось.
– Нет, неправда. – Корделия нахмурилась.
– Дорогая моя, – снисходительно улыбнулась ей Амелия, – мы наблюдаем это уже много лет. Ты никогда не восставала открыто, но всегда поступала, как тебе хотелось.
– Мы считаем, что ты ужасно избалована. – Улыбка Эдвины смягчила ее слова. – Иногда мы страшно завидовали тебе.
