Представители Антанты, находившиеся в это время в Вологде, откуда, как им казалось, легче всего было вести антисоветские интриги, не на шутку встревожились. За границей были пущены слухи о «капитуляции» большевиков, об их «готовности» отдать под германский контроль всю Сибирскую железную дорогу вплоть до Иркутска.
Левые эсеры вступили в сговор с представителями Антанты. Они повели провокационную агитацию против Германии и ее дипломатических представителей в Москве, намереваясь не допустить улучшения русско-германских отношений. Положение осложнил мятеж чехословацких частей. Советское правительство объявило мобилизацию рабочих и крестьян в центральных районах России и призвало «отсечь голову врагов революции беспощадным мечом революции».
В эти тревожные дни, точнее 30 мая 1918 года, Чичерин был окончательно назначен народным комиссаром по иностранным делам.
Первым документом, который подписал Чичерин в качестве наркома совместно с Лениным, было заявление Совета Народных Комиссаров от 31 мая 1918 года о мерах борьбы с контрреволюцией. Чичерин объяснил необходимость принятия этих мер в письме русским представителям за границей тем, что они вызываются всем положением революции. Вопрос всех вопросов — хлеб, писал он. Украинская житница в настоящее время закрыта для России, запасам хлеба, находящимся в Кубанской и Донской областях, угрожает шайка контрреволюционеров, которая надеется смутой на Дону и на Кубани вызвать чужое вмешательство и, таким образом, обречь Россию на голод.
Советское правительство начало наступление на контрреволюцию с разоружения чехословацких частей.
4 июня наркома иностранных дел посетили Локкарт, французский, итальянский и американский консулы. Они вошли все вместе, словно символизируя «несокрушимое единство» держав Антанты. Пытались уверять, что их правительства рассматривают чехословацкий корпус как воинскую часть союзной страны. Правительства стран согласия, заявили они без дипломатических уверток, будут рассматривать разоружение чехословаков как недружественный акт по отношению к ним, продиктованный влиянием Германии. Чичерин твердо дал понять, что их демарш несостоятелен и тем, кто выступает против Советской власти и поддерживает контрреволюцию, придется испытать на себе все меры революционной законности. Дипломаты упрямо продолжали настаивать на разрешении чехословацким войскам выехать из России с оружием.
— Если это ультиматум, — ответил им Чичерин, — то нет никакого выхода. Если же Антанта не намерена вступать в конфликт, то мы готовы вести переговоры. Но главное условие, — с твердостью добавил он, — это разоружение.
Представители Антанты не получили удовлетворения.
Сразу же после их ухода Чичерин подробно доложил обстановку Ленину. Анализируя ход и содержание беседы, Владимир Ильич сделал вывод: Антанта предъявила ультиматум, который еще больше осложнил и без того тяжелое положение страны.
В тот же день поздно вечером в Кремле в зале заседаний Совнаркома состоялось совещание. Обсуждение ультиматума Антанты переросло в обсуждение всего внешнеполитического положения Советской России. Было отмечено, что страна находится между двух огней. Советское правительство решило подавить вооруженное восстание чехословаков и разоружить их, ибо никакой другой исход недопустим. Необходимо добиться стабилизации Западного фронта, в противном случае положение грозило стать катастрофическим. Таким образом, переговоры с Германией приобретали решающее значение.
И вот Чичерин у прямого провода Москва — Берлин. Кратко, без лишних слов, изложил он события истекшего дни. Советская делегация в Берлине должна понять, что многое зависит от ее инициативы и умения находить нужное решение. Москва требовала одного — договоренности с немцами.
В Берлине в этот день уже состоялась беседа Иоффе с министром иностранных дел Кюльманом. Германское правительство вновь настаивало на возвращении Черноморского флота в Севастополь.
В течение целой недели только об этом и говорили в Москве и Берлине. Немцы упорствовали, они понимали тяжелое положение русских и спекулировали на этом. Надо было проявить максимум терпения и настойчивости, чтобы не поддаться их нажиму. Георгий Васильевич осунулся, еще больше побледнел, спать приходилось всего три-четыре часа в сутки. Почти каждый день он терпеливо вел разговоры с членами русской делегации в Берлине, передавал им подробные указания правительства и лично Ленина. Связь часто рвалась, слышимость была отвратительная, приходилось долго ожидать и по нескольку раз передавать одни и те же инструкции.
13 июня Иоффе посетил статс-секретаря Кюльмана и по указанию Чичерина вручил ноту, в которой Советское правительство соглашалось возвратить флот в Севастополь для разоружения на определенных условиях, и выразил надежду, что «прекращены будут враждебные против России действия на всех фронтах, что одно только даст возможность… приступить, наконец, к мирной деловой работе, совершенно невозможной под грохот пушек и треск пулеметов».
Кюльман в ответ холодно заявил, что, видимо, дипломатия ничего поделать не может и должны будут принять меры военные. Что касается срока выполнения предварительных условий, то германское правительство может дать всего лишь два дня.
Положение создалось безвыходное, и 18 июня 1918 года эсминец «Керчь» по приказу Советского правительства расстрелял Черноморский флот. В Москву пришел последний рапорт эсминца:
«Всем, всем! Погиб, уничтожив те суда Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии».
Несмотря на невероятно трудную обстановку, Георгий Васильевич не терял надежды, что переговоры станут сильнее пушек. Но очень нужна искусная дипломатия, она одна может помочь, казалось, безнадежному делу.
И в этих-то условиях, когда советская дипломатия пыталась оттянуть столкновение с превосходящим по силе противником, Троцкий с его «сверхреволюционностью» выступил за решительные меры, которые несли с собой угрозу утраты Советского государства. Русская революция может погибнуть, твердил он, но ее гибель явится толчком для революции на Западе.
Троцкий через своих сторонников в НКИД чинил препятствия в выполнении внешнеполитических задач. Занимая пост наркома обороны, он постоянно вмешивался в дела НКИД, а зачастую пытался вести самостоятельные переговоры с иностранными представителями.
12 июля 1918 года Чичерин, в некоторой степени подводя итоги многомесячной борьбы с троцкизмом, писал, что «Троцкий любит театральное громовержество и хочет теперь повторить декабрьско-январские эксперименты… Масса энергии идет на борьбу с этим, так сказать, неотроцкизмом». Троцкий шел навстречу провокационным действиям германских дипломатов и вообще восстанавливал против Советской России и Германию и Антанту.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
