И я сделал ответный шаг в ее сторону.
* * *
Она стояла метрах в трехстах от нас. Покрытая ржавчиной, слитая с тундрой в единый грязно-кирпичный цвет. Незаметная, как пограничник в маскхалате. Приземистая, грубая, похожая на какой-то инопланетный корабль, потерпевший крушение в неласковых северных широтах нашей необъятной родины. Вросшая в землю. Бесконечно старая. Она казалась древнее динозавров, хотя едва ли ей было больше тридцати лет. Впрочем, для нас, малолеток, даже три десятилетия казались немыслимым сроком. Долгая пешая прогулка, неудобные сапоги, дурацкий рюкзак, отбивший мне весь копчик, – все это превращалось в мелочи, недостойные внимания, стоило только увидеть цель нашего путешествия. Я уже представлял, как стану хвастаться на улице, с видом бывалого туриста выцеживая историю о том, как мы нашли ее – старую, ржавую, поросшую мхом дрезину.
Запинаясь о кочки, я нагнал-таки Алого. Вдвоем, словно взявшие след псы, мы кинулись к тележке. Налетели, облепили комом из возбужденно горящих глаз, настырных, вездесущих рук и восторженных возгласов. Впервые за долгие годы человеческие пальцы тревожили махровую ржу, робко касаясь грубых сварочных швов, ощупывали кожух привода, с обеих сторон которого торчали изогнутые рукоятки. Алый запрыгнул на платформу, я же, упав на пузо, сунул голову между колесами, погрузившись в запах влажной земли, гниющей древесины и старого железа. Оказалось, тележка вовсе не приросла к земле. Холодные металлические ручейки рельсов вытекали из-под колес, плавно убегая вдаль, где терялись среди мха, багульника и жухлой травы. Чудеса, да и только! Стоило взглянуть под другим углом, как, будто по волшебству, проявлялись трухлявые шпалы, напоминающие редкие зубы.
Сверху раздался требовательный топот. Я поспешил вынырнуть обратно. Опираясь руками на задранный в небо рычаг, Алый глядел на меня безумно счастливыми глазами. Казалось, улыбнись он чуть шире, и лицо его точно треснет!
– Садыс, пракачу, дарагой! – заорал он и задрыгал ногами, то ли отбивая чечетку, то ли просто пытаясь дать выход энергии.
Я запрыгнул на платформу. Алый обеими руками вцепился в рычаг, в конце концов повиснув на нем всем своим тщедушным тельцем. Пытаясь опустить его, он так смешно дергался, что я не выдержал и расхохотался.
– Да брось ты ее, блин! Эта фигулина с места не сдвинется. Только куртку испа…
С чудовищным лязгом рукоятка ухнула вниз, увлекая за собой Серегу. Механизм, простоявший в спячке черт знает сколько лет, ожил. «Фигулина» все же сдвинулась с места, а я, в поисках равновесия, вцепившись руками в свободную рукоятку, придал ей дополнительный импульс. Тележка неуверенно проехалась по рельсам. Словно человек, впервые надевший коньки и вставший на лед.
– Хватай мешки, вокзал отходит! – дурным голосом закричал Алый.
Лягушачья улыбка вновь едва не разорвала его лицо пополам. Алый высунул прикушенный язык, собрал глаза к переносице, пытаясь рассмотреть ранку. Ничего не увидев, сплюнул под ноги, пачкая выбеленные ветром доски кровавой слюной, и вновь навалился всем телом на рычаг.
Поддавшись его безумному энтузиазму, я сделал то же самое: раскрутил истошно скрипящий привод.
* * *
Вряд ли мы ехали быстрее бегущего человека. Но верхом на древнем скрежещущем механизме ощущение скорости менялось. Мы неслись! Нет, мы мчались! Под хулиганский свист встречного ветра наша ржавая ракета пересекала тундру на третьей космической! Этот момент на всю жизнь вплавился в мою память, став одним их самых ярких детских воспоминаний. Опознавательным маркером того, каким должно быть настоящее, незамутненное счастье.
Алыкель остался позади. Проплыл по левую руку, подозрительно провожая нас подслеповатым взглядом запылившихся стекол. Истязаемый привод то и дело оглашал окрестности предсмертным визгом. Мы все реже крутили рычаги, позволяя инерции работать за нас. А узкоколейка никак не кончалась. Я даже не думал, что где-то еще сохранился такой длинный участок старой железки. Осенью бабушка с дедушкой частенько брали меня за грибами, голубикой или морошкой, так что я с некоторым основанием считал себя знатоком норильской тундры. В этих походах мы нередко натыкались на вкопанные в землю шпалы, полегшим частоколом отмечающие проходивший здесь некогда путь. Однако ни разу мне не попадались рельсы, да еще в таком относительно хорошем состоянии.
– Алый, тебе кто про нее рассказал? – воспользовавшись очередной передышкой, спросил я.
– Никто, я ее сам нашел! – Серегины глаза гордо блеснули. – Целый месяц вокруг газопровода лазал и нашел!
– Так-таки сам? А откуда ты знал, что возле газопровода искать надо?
– Нууу, короче… – Алый смутился, но самую малость. – Мне старшаки рассказали, Малой и Джон. А дальше я уже сам допер где… Тут же раньше везде зоны были, типа как на Каларгоне, да? А между ними вот такие узкоколейки. Я от самого Каларгона и искал. Ну и подумал, в сторону Норильска полюбэ уже ни фига нет, заводы одни. А вот если к Алыкелю пойти – тут в тундре космодром спрятать можно, не то что город…
– Стоп, стоп! Какой еще, на фиг, город?
– Ну не город, конечно, поселок! Какая, блин, разница? Это же все равно офонареть как круто! Ты только прикинь – целый заброшенный поселок! Бараки там всякие, где зэков держали, решетки! Джон рассказывал, что зимой, когда он с дядей на снегоходах катался, то дядя его там останавливаться не стал. Сказал, что место плохое. И еще сказал, что там привидения. Прикинь, Сорока, при-ви-де-ни-я!
Чтобы показать, насколько все это мило его бродяжьей душе, Серега прижал кулак к сердцу. Я молчал, хотя волосы у меня на загривке поднялись дыбом. Видимо, я побледнел, потому что Алый, заинтересованно глядя на мое лицо, спросил:
– Лех, ты че, зассал, что ли? Ну привидения, подумаешь?! Полярный день же! Да, может, там вообще ничего нет…
Стиснув зубы, чтобы не стучали от накатившего иррационального страха, я не смог ответить. Алый наконец сообразил и, держась за рычаг, развернулся.
Впереди вырисовывались невысокие строения – с десяток разномастных каменных домиков. В отличие от Алыкеля, они не спешили к нам навстречу, терпеливо, как волки в засаде, дожидаясь, когда мы самостоятельно подойдем поближе. При виде их Алый испустил пронзительный победный вопль. А я лишь сильнее стиснул зубы. Откуда-то пришла железная уверенность, что в этот раз Алый все же втянул меня в настоящие неприятности.
* * *
Рукоятка крутилась исправно, почти без скрипа. Насколько же она стара на самом деле? Брошенную дрезину секут снега и ливни, точит необратимая коррозия, а она жива и по-прежнему работает. Чудеса да и только… злые, нехорошие чудеса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
