связывали в большие вязанки, которые вечером нужно было отнести в Софию.
Но вот солнце начало опускаться над Люлином, парни и девушки стали группами расходиться. Когда над полем воцарилась тишина, мы снова собрались у копен сена. Несколько наших ремсистов, не входивших в комитет, отправились в охранение — их расставили по местам наши воины, и заседание началось.
Мы рассказали о работе в районе, Добри и Гошо ознакомили нас с настроениями в армии, а под конец снова был поставлен вопрос о том, что всех членов комитета необходимо вооружить. В то время только Неделчо и Живко имели пистолеты.
Наши воины переглянулись.
— Да, в таком виде, как сейчас, на вас всех одного полицейского хватит. Переловят, как цыплят в курятнике.
— Пистолеты необходимы всем, и не только пистолеты…
— Само собой, что не только пистолеты. Я позабочусь, чтобы у каждого члена комитета было и по две гранаты.
Это отозвался Живко. Его голос я узнала бы из сотен — низкий, грудной, энергичный.
Утром после заседания Добри ушел, и, когда я вернулась с работы, его еще не было. Наступил вечер, и я уже начала беспокоиться, но вдруг дверь широко открылась и Добри поманил меня к себе пальцем.
— Иди-ка посмотри.
Он вынул из кармана маленький дамский пистолетик.
— Дай, — попросила я, протянув руку.
— Погоди немного. Такое без выкупа не дается.
— Проси что хочешь…
— Баницы, да чтобы брынзы было побольше.
— Сейчас приготовлю, давай пистолет.
Вместе с пистолетом Добри принес и коробку патронов. Я долго любовалась пистолетом, а потом Добри снова взял его у меня и стал объяснять:
— Вот это ствол. Это спусковой крючок. А это…
Когда на улице затихли шаги ночных прохожих, я спырятала пистолет в тайник, куда уже раньше положила гранату. Теперь я была вооружена…
3
Через два дня после моего возвращения в полк мы собрались, чтобы обсудить поставленные перед нами задачи. Я сообщил товарищам, что о нашей организации теперь знают в Софии, что, возможно, предстоит начать восстание.
Слово «восстание» оказало удивительное воздействие на моих товарищей. Глаза у всех так и загорелись. Некоторые даже решили, что восстание — это вопрос ближайших дней, если не часов, и стали спешить, обвинять меня в нерешительности и промедлении.
Пришлось вновь и вновь втолковывать, что восстание в полку можно начать только по сигналу свыше и лишь после того, как заручимся поддержкой остальных частей дивизии, или если произойдет провал организации и потребуется вызволить арестованных товарищей.
А потом началась та будничная организационная работа, без которой немыслимо ни одно большое дело. Надо было привлечь к работе как можно больше людей, в том числе и командиров. Мне удалось установить связь с одним офицером из резервистов. Родом он был из села Петерч и состоял там в комсомольской организации. Кроме того, я несколько раз беседовал с командиром нашего взвода. Этот честный и смелый человек откровенно говорил, что считает нападение Гитлера на Советский Союз авантюрой, которая дорого обойдется не только немцам, но и нашему народу.
Хотя мы покинули Ксанти, все же сумели опять связаться с Аргиром, а через него с бывшим рыбаком из города Дедеагача Барбой Ламбо, который в то время занимался продажей арбузов.
Связь с Барбой Ламбо поддерживал Иван Соколов. Когда ему удавалось побывать в Дедеагаче, он обязательно заглядывал на городской базар, где среди наваленных арбузов восседал продавец, расхваливавший свой товар. Стоило показаться Соколову, как Барба Ламбо громко провозглашал:
— Сладкие, медовые! Только у Барбы Ламбо! — И тут же предлагал: — Давай, солдат, выбирай. Тебе отдам по дешевке.
Соколов начинал перебирать арбузы, выстукивая и тиская их, пока продавец не «терял терпение».
— Подожди, я сам выберу. И если окажется несладким, в следующий раз не возьму с тебя денег.
Доставал арбузы из тех, которые были припрятаны у него под рогожкой, выстукивал один, другой и уверенно заявлял:
— Вот этот самый сладкий.
Возвратившись в казарму, Соколов в укромном уголке начинал разрезать арбуз. В нижней его части всегда имелось треугольное, тщательно замаскированное небольшое отверстие. А в нем — завернутый в пергаментную бумагу густо исписанный листок. Так Барба Ламбо сообщал нам последние новости.
Комитет специальным решением обязал всех членов организации самым добросовестным образом исполнять свой воинский долг, чтобы не было никаких недоразумений с офицерами и никто не оказался под арестом из-за какой-нибудь глупости или мелочи. Ведь арест товарища мог быть понят как сигнал к восстанию.
Мы готовы были начать действовать в любой момент. Но команды сверху не поступало.
Очевидно, военный центр не находил целесообразным начинать в тот момент восстание на побережье Эгейского моря. Однако он дал указание всячески укреплять организацию и быть в постоянной боевой готовности.
Снова пошли слухи о скорой демобилизации резервистов. В связи с этим в середине ноября состоялось заседание полкового комитета, обсуждался вопрос об изменении его состава.
Дело в том, что все без исключения члены комитета были резервистами. Да и среди рядовых членов организации самыми активными также были коммунисты, призванные на службу из резерва. Поэтому и было решено создать новый полковой комитет, назначить его представителей в батальоны и роты, чтобы в случае объявления демобилизации обеспечить бесперебойную работу партийной организации в полку.
Прошло еще две недели. Из смелых и преданных товарищей быстро создали комитет, образовали и новые партийные группы. Слухи о скорой демобилизации в первые дни декабря стали особенно упорными. Даже наши ротные командиры говорили о предстоящем расставании.
13 декабря после обеда ко мне прибежал товарищ, работавший в штабе полка. Задыхаясь, он сообщил:
— Отправляемся… завтра утром… в шесть часов.
— Это точно?
— Абсолютно… Сам читал… приказ…
В нашем распоряжении оставалось несколько часов. За это время надо было встретиться с товарищами из нового полкового комитета, переговорить с ними и, наконец, просто попрощаться. А затем собраться в дорогу.
У нас уже заранее многое было решено, обдумана каждая мелочь. Мы еще раз условились о паролях для связи, пожелали друг другу доброго пути, обменялись последними рукопожатиями и расстались.
Для некоторых это рукопожатие оказалось действительно последним. Такова уж логика борьбы. Говоришь «до свидания», назначаешь встречу, а она не может состояться: на пути встает смерть.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
1
В первые дни января встретился с Петром Станевым. Он сообщил, что я переведен на работу по военной линии.
— Тебе надо ликвидировать все связи с районом и ограничить круг людей, навещающих твой дом.
Я молча кивнул.
Военный центр поручил мне поддерживать связь с партийной организацией, созданной в 25-м полку. Из этого полка мы получали оружие и боеприпасы.
