— Лила меня ненавидит. — Произнося это слово вслух, я чуть не согнулся от боли. Я не ожидал, что будет так больно, но это так. Все, блядь, болело.
— Она не ненавидит.
— Тебя там не было. Ты не видел выражение ее глаз. Взгляд боли и отвращения. Предательство и подорванное доверие.
— Я должен был бороться сильнее, должен был помешать ей пойти на гала-ужин, но она была чертовски упряма. Я думал, что буду рядом с ней всю ночь, оберегая ее и подальше от Кристиана. Я думал, мы сможем уйти раньше … Я думал…
Я провел рукой по лицу, такой измученный, такой душевно...опустошенный. Я просто хотел завернуться вокруг Лилы и забыть об этой главе. Я хотел перевернуть страницы и начать все заново.
— Я много думал, но все равно все испортил.
И самое худшее в этом? Лила и половины этого не знала.
Все мои секреты…
Если бы она знала все остальное…
Нет. От одной мысли об этом меня тошнило.
У меня не хватило сил любить… а потом потерять ее. Не так.
Лила была лабиринтом, из которого не было выхода. Как только я вошел в лабиринт, которым была она, я потерял из виду выход и больше не пытался его искать. Я не хотел покидать лабиринт. Я не хотел убегать от нее.
Я хотел остаться и истекать кровью у ее ног. Потому что я нашел там то, что мне было нужно.
Мое спасение.
ГЛАВА 13
Лила
Говорят, что боль приходит волнами. Будь то эмоциональное или физическое.
Первая волна ударит тебя неожиданно. Обычно это самая опасная, самая жесткая волна.
На второй волне ты уже готов к ней, но все равно больно.
К третьей волне к этому привыкаешь. Боль начинает обретать форму, накапливаться внутри тебя. Под твоей кожей, внутри твоей плоти, погребенной в твоих костях, глубоко в твоем мозгу.
И постепенно твое тело немеет.
Твой разум онемеет.
Ты живешь с болью; оно становится частью тебя.
Волна пришла и ушла. Боль осталась, с сердитым упорством. Рана гноилась, сочился гной. Агония росла.
Я утонула. Я поплыла. Я опустилась на дно.
Моя мама всегда говорила мне уважать гнев, давать боли пространство, необходимое для дыхания, никогда не убегать от своих эмоций… жить и дышать ими. Вот как ты учишься отпускать, говорила она мне.
Но я не знала, как отпустить бушующую во мне ярость, боль, которая преследовала меня каждый час бодрствования и отдавала в кошмарах.
Тупая пульсация распространилась по моим шрамам и вокруг них, и я потерла грудь, пытаясь облегчить тяжелое давление.
— Лила, ты должна что-нибудь съесть. — Райли поставила передо мной тарелку с макаронами. — Всего несколько укусов.
От запаха макарон у меня в горле подступила желчь, и я подавилась кислинкой. Мой желудок скрутило от тошноты. Мэддокс любил макароны. На самом деле, ему нравились макароны, которые я готовила, и я всегда готовила их для него, когда ему было плохо.
Я отодвинула тарелку и встала.
— Я не голодна.
— Ты почти ничего не ела за последние несколько дней! Ты уже похудела, детка. Всего несколько укусов, хотя бы, — пыталась она меня урезонить. — Ты сделаешь себя больной.
Райли не понимала; она не могла. Я не хотела ни есть, ни пить… ни спать.
Я просто хотела исчезнуть, перестать существовать.
Вечеринка была четыре дня назад. Мой мир рухнул четыре дня назад, а я до сих пор не могу смириться с этим. Как? Почему? ПОЧЕМУ? Мне хотелось наорать на него.
Но я отказывалась видеть его, смотреть в его прекрасное лицо и позволять ему обнимать меня. Чтобы накормить меня своими жалкими оправданиями. Я знала, что позволю ему победить. Я знала, что была слаба для Мэддокса.
Он говорил мне, что сожалеет… и я собиралась простить его. У него была такая власть надо мной, и он оказался моим падением.
Мэддокс Коултер был моим проклятием.
Он был ошибкой, которую я не должна была совершать четыре года назад. Я никогда не должна была просить его дать это первое обещание мизинца. Это было началом конца, насколько я могла судить. Это была моя ошибка. Это дурацкое обещание мизинца.
Друзья?
Друзья.
Мой телефон зазвонил в пятый раз за последние десять минут. Я взглянула на него, хотя уже знала, кто это будет. Он звонил мне каждый день.
Но сегодня он казался особенно настойчивым.
Имя Мэддокса высветилось на экране, когда звонок перешел на голосовую почту. С сердитым воплем, который прозвучал для меня как сломанная пластинка, я швырнула телефон в стену. Он подпрыгнул и рухнул на пол, экран треснул и почернел.
Звонок закончился.
Волна пришла снова. Она врезалась в меня, и хотя мое тело уже давно онемело для меня, все равно… было больно. Я все еще тонула, задыхаясь, хватая воздух, чтобы остаться в живых.
Райли тихо вздохнула.
— Ты должна поговорить с ним. Всего один раз, Лила. Не ради него. Но для себя. Тебе больно, и тебе нужно вылечиться.
— Мне ничего от него не нужно, — выплюнула я. — Нет лучшего завершения, чем не видеть его лица или слышать его голос.
Райли подошла к тому месту, где лежал мой сломанный телефон. Она подняла его и протянула мне.
— Как это завершение? — тихо спросила она.
Мои пальцы коснулись разбитого экрана, и моя кожа зацепилась за одну из трещин. Крошечный укол: острое жало, как порез бумаги. Кровь собралась вокруг самого маленького пореза. Кровотечение.
Я сжала руку, пряча рану. О, как иронично.
Райли схватила меня за запястье и медленно разжала мои пальцы. Ее нежное прикосновение скользнуло по порезу.
— Это не завершение, Лила.
Мое сердце дрогнуло, и я сморгнула слезы.
— Я не могу ненавидеть его. Я пыталась, и я не могу. Но я также не хочу его прощать. Я не могу его простить.
Предательство Мэддокса ранило так глубоко, так глубоко… у меня не было возможности дотянуться до него и наложить на него повязку. Я не могла остановить кровотечение, не могла остановить гноящуюся рану во что-то более неприятное, во что-то более мучительное.
Как заживает рана, если ее нельзя перевязать или зашить?
Ответ был… никак.
Я вздрогнула, когда тишина внезапно наполнилась рингтоном Райли. Она подошла к нему, а затем поморщилась.
— Это Мэддокс.
Я повернулась и ушла. Вернулась в мою комнату. Мое святилище.
Свернувшись калачиком в своей постели и погрузившись в свой мягкий матрас, я подоткнула одеяла вокруг себя. Безопасный кокон. Не безопаснее, чем рука Мэддокса… но, по крайней мере, моя кровать не была причиной моих страданий.
Мои глаза закрылись, и мне пришлось напомнить себе дышать.
Звук разбитого стекла наполнил мои уши. Эхо было таким громким, что было оглушительно. Мой мир накренился, закачался и перевернулся. Моя голова во что-то врезалась, и я вспомнила, что чувствовала, что это взорвется.
Затем последовал отчетливый звук трескающихся костей.
Потом мои крики. Мои родители.
Дальше пришла боль.
Вскоре последовала темнота.
Жужжание в ушах не прекращалось, и мои губы раскрылись, чтобы заговорить, но я не могла. Мой голос пропал. Я попыталась закричать, но не смогла.
Во рту появился медный привкус крови; оно было горьким на вкус, и я чувствовала, как оно пропитывает мой язык и внутреннюю часть рта. Кровь…
Я вспомнила…
Кровь. Столько крови. Я вспомнила чувство смерти.
Я вспомнила, как потеряла сознание и снова проснулась в том же положении, с той же агонией, пронизывающей мое тело.
Я втянула спертый воздух и попыталась закричать, попыталась вдохнуть, но легкие отказывались работать.
— Лила? Лила! — Кто-то звал меня по имени и будил меня.
Мои глаза распахнулись, и я ахнула, чувствуя, как кислород обжигает мои легкие, и сделала глубокий вдох. Кошмары исчезли, но отголоски моих криков остались.
Райли попала в поле моего зрения, и она выглядела обеспокоенной, ее бровь нахмурилась от напряжения, а губы были сжаты в тонкую линию.
