Я набираю побольше воздуху.
— Ну да, мы встречались всего пару раз, но я тебя уже видела. Я тебя вижу во сне каждую ночь уже год. Ты мне снишься в страшном сне. И снился еще до того, как мы познакомились. Я и про ожоги твои знала, еще когда их не было.
Он подносит руку к лицу.
— Блин, — говорит он. — Так ты видела, как все случилось… и костер…
— Нет, кажется, нет. Мне снится огонь, и как дома рушатся, и все кругом горит, но дело не в этом… понимаешь, мой сон… в общем, я думаю, это будущее. Не то, что уже было. То, что будет.
Скажи я это кому-нибудь другому, он бы решил, будто я спятила. Адам так не считает.
— Новый год, — говорит он.
— Да-да, мне снится именно первое января. Но дата появилась только после того, как я познакомилась с тобой. Первый раз приснилась, когда я увидела тебя в школе.
— Я принес тебе число, — говорит Адам. — Я ведь вижу числа. Даты смерти. Когда я гляжу человеку в глаза, — он смотрит на меня в упор, — то вижу число, дату, когда он умрет, и еще чувствую. Иногда вижу, иногда слышу — как вспышка. Знаю, как это будет, мирно или нет, изнутри или снаружи…
Огонь не затронул его глаз. Они очень красивые — чистые-чистые белки, темные, зеленовато-карие радужки, ресницы густющие… Так бы и утонула в его глазах, дай я себе волю… только теперь я знаю, что он видит больше, чем обычные люди, и мне интересно — не могу удержаться! — что же он видит, когда смотрит на меня.
— А мою смерть видишь?
Он не отводит глаза, и я тоже. Не знаю, слышал ли он меня. Глядит так пристально, как будто он где-то не здесь.
— Адам, ты видишь мою смерть?
Он глубоко вздыхает, и вот он снова тут, со мной.
— Ага, — говорит он. Лицо у него смягчается. Он по-прежнему смотрит на меня, но теперь уже не только в глаза. Он обшаривает меня взглядом с ног до головы — и лицо, и все остальное. Как будто фонариком светит. Мне от этого неудобно.
— Ты знаешь, когда я умру, — говорю я, и мои слова разрушают злые чары.
Он отводит глаза и тихо говорит:
— Я не могу тебе сказать, Сара. Я никому не говорю числа. Это неправильно.
— А я и не хочу знать, — выпаливаю я. — Нет, я не боюсь. — Вру, конечно. — Не хочу, и все. Никогда мне не рассказывай.
Никогда… Почему я так сказала? Как будто мы будем дружить. Как будто будем долго общаться. Как будто у нас есть общее будущее.
— Не расскажу, — обещает он. И добавляет: — А ты правда не боишься?
— Я сама умереть не боюсь. Я боюсь… — Я осекаюсь. Боюсь потерять Мию. Боюсь, что Мия потеряет меня.
— Чего?
— Своего сна, — медленно произношу я. Ведь это правда. — Я от него с ума схожу. Один и тот же сон, одна и та же дата. Так жить невозможно. Ничего не могу с этим поделать.
— У меня то же самое, — говорит он. — Людей с первым, вторым и третьим числом ужасно много, прямо тысячи. И умрут они по-плохому. Это все приближается и приближается. Всего пять дней осталось. Иногда мне кажется, я сломаюсь. Я же ничего поделать не могу, а хочу. Хочу сопротивляться. Всех предупредить. Спасти. Заставить уехать из Лондона.
Он разнервничался, сжимает кулаки, ерзает на диване, чуть ли не приплясывает. Столько в нем энергии — даже страшно. И классно тоже.
— Я думаю, у нас получится, — говорит он. — Вот возьмем и победим числа и всех спасем. Правда, я не уверен…
— Это только в Лондоне?
— Не знаю, но тут их гораздо больше, чем в Уэстоне.
— В Уэстоне?
— Я оттуда приехал. Уэстон-сьюпер-Мэр. У моря. Жил там с мамой.
— И что?
— Она умерла. Когда мне было восемь. От рака. Я видел ее число, а что это такое, не знал. Ну и сказал ей, то есть написал, а она увидела. Она все поняла, она же сама видела числа. Она была та самая девочка с колеса обозрения — ну, она знала, что оно взорвется, тогда, в 2009 году. Видела числа у народа в очереди. Потом ей пришлось с этим жить. В смысле, она знала свое число. Это все из-за меня…
Он умолкает, и я понимаю, что он сдерживает слезы.
— Ничего, — говорю, — конечно, ты горюешь по маме. У меня тут где-то были бумажные платки.
Он громко хлюпает носом и вытирает его рукавом.
— Нет, — говорит, — все нормально. Не надо. Все нормально. — Выпрямляется, разминает свои неугомонные руки-ноги. — Прости меня.
— Ты чего извиняешься?
— Да из-за всего. Прости, что я тебе жить мешаю. Что снюсь.
Я пожимаю плечами:
— Ты не виноват. Ты же не нарочно, правда?
Он подается вперед, сцепляет руки, переплетает пальцы.
— Сара, а если твой страшный сон не сбудется? Если мы сможем все исправить?
Вообще-то сон не обязательно вещий. Вдруг Адам говорит правду? Нет, не верится.
— Я предупредила, — говорю. — Там, на картине.
— Ты для этого ее нарисовала?
— Не знаю. Вин посоветовал. Он слышал, как я кричу по ночам. Сказал — нарисуй. У меня наверху горы рисунков. Адам, этот сон, он совсем как наяву. Я хотела, чтобы все узнали. Думала, от этого сон перестанет сниться.
— И как, перестал? Не снится больше?
— Не перестал.
Откидываюсь на спинку дивана — я как выжатый лимон. Будто разом навалились долгие месяцы недосыпа.
— Ты же с ног падаешь, — говорит Адам. — Пойду я.
Встает. Я тоже начинаю подниматься.
— Ладно, сиди, — говорит он. — Я сам дверь закрою… только можно, я еще когда-нибудь приду? Это ничего?
Падаю обратно: у меня не осталось ни капли сил. Я была уверена, что буду биться с ним, защищаться от демона из страшного сна. Но Винни оказался прав. Это просто мальчик, которому так же страшно и непонятно, как мне. Я ужасно устала и вправду хочу, чтобы он ушел.
А еще я тоже хочу, чтобы он вернулся.
— Ага, — говорю. — Приходи.
Тут он улыбается — немного криво: обожженная кожа загрубела. А здоровая щека у него такая гладкая-гладкая, что у меня все внутри тает. Он подходит ко мне и на секунду останавливается.
— Пока, Сара, — говорит он.
— Пока.
Не успевает он дойти до двери, как глаза у меня слипаются и я погружаюсь в глубокий сон без всяких сновидений.
Адам
Она закрывает глаза. Так она выглядит добрее, моложе. Лицо у нее бледное-бледное, прямо белое. Когда я прохожу мимо нее, она так близко, что я улавливаю ее мускусный аромат, и мне так хочется обнять ее, прижать к себе, зарыться лицом ей в волосы, надышаться ее запахом…
Останавливаюсь на пороге, гляжу на нее. Остаться бы здесь навсегда.
Откуда-то сверху доносится писк. Сара, наверное, тоже слышит его сквозь сон — она шевелится, но потом засыпает снова. Писк тонюсенький, как будто пищит котенок, какая-то зверюшка, но от него я сразу начинаю нервничать. На цыпочках прохожу мимо Сары. У лестницы смотрю наверх. Кажется, дома никого больше нет, только этот писк. Похоже, я понимаю, кто это плачет.
