Грейди, а кто-то запустил в них с конем пустой банкой из-под пива. Конь совсем расстроился, и Джон Грейди начал втолковывать ему, что все в порядке, ничего страшного не случилось, и вскоре они снова двинулись рысью. Перед ними висело облако поднятой машиной пыли, и ее мелкие частички медленно кружились в воздухе под светом звезд, словно земля источалa из себя что-то таинственное. Джон Грейди решил, что конь достойно выдержал сегодняшнее испытание, о чем ему и сообщил.
На весенних торгах в Лексингтоне дон Эктор приобрел через агента жеребца-производителя и послал за ним Антонио, брата геренте. Тот отправился за покупкой в грузовичке марки «Интернэшнл» модели 1941 года с прицепом и отсутствовал два месяца. Дон Эктор вручил ему письма по-английски и по-испански, где излагалась цель поездки. Кроме того, в коричневом конверте, перевязанном для пущей надежности шпагатом, Антонио вез большую пачку долларов и песо, а также векселя на предъявителя банков Хьюстона и Мемфиса. Антонио не говорил по-английски и не умел ни читать, ни писать. Когда он вернулся, оказалось, что конверт пропал вместе с письмом по-испански, но письмо по-английски осталось. Оно было разорвано на три части ровно по сгибам, имело невероятно потрепанный вид и покрылось кофейными пятнами, а также чем-то, напоминавшим кровь. Антонио один раз побывал за решеткой в Кентукки, один раз в Теннесси и трижды в Техасе. Когда он въехал во двор, то, выйдя из машины, направился к кухне и постучал в дверь. Мария впустила его, и он стоял, держа в руке шляпу, и ждал появления хозяина. Когда тот вышел на кухню, они обменялись рукопожатием, и асьендадо осведомился у Антонио насчет его здоровья. Тот сказал, что чувствует себя превосходно, и вручил дону Эктору три части письма, кипу счетов и чеков и квитанции из кафе, бензоколонок, магазинов и тюрем. Он также вернул хозяину оставшиеся у него деньги, в том числе и мелочь, затерявшуюся по разным карманам, ключи от грузовика и, наконец, бумагу от мексиканской таможни в Пьедрас-Неграс вместе с длинным манильским конвертом, где находились все документы на жеребца.
Дон Эктор положил деньги, квитанции и документы на буфет, а ключи сунул в карман. Затем он спросил, доволен ли Антонио грузовиком.
Си. Эс уна трока муй фуэрте.[54]
Буэно. И эль кабальо?[55]
Эста ун поко кансадо де су вьяхе, перо эс муй бонито.[56]
Это был темно-гнедой жеребец ростом в шестнадцать ладоней в холке и весом в тысячу четыреста фунтов. Для представителя этой линии у него были хорошая мускулатура и прочный костяк. В третью неделю мая его привезли на ранчо на том же прицепе. Джон Грейди и сеньор Роча пошли взглянуть на него. Джон Грейди открыл дверь стойла, вошел и, подойдя к жеребцу, стал гладить его, что-то говоря ему по-испански. Потом он обошел его кругом, продолжая говорить, а дон Эктор молча глядел на обоих. Джон Грейди приподнял переднее копыто, посмотрел, потом спросил хозяина:
Вы уже ездили на нем?
Конечно.
Я хотел бы проехаться… Если вы не против…
Милости прошу.
Он вышел из стойла, прикрыв за собой дверь. Какое-то время они стояли и молча смотрели на коня.
Ле густа,[57] спросил дон Эктор.
Джон Грейди кивнул.
Жеребец что надо.
Они работали с манадой[58], и асьендадо то и дело заходил в корраль. Они ходили среди кобыл и Джон Грейди рассказывал об их свойствах, а дон Эктор слушал, размышлял, отходил на несколько шагов, присматривался, кивал, снова погружался в размышления, потом, глядя в землю, переходил на другую точку, меняя ракурс, и снова поднимал глаза на кобылу, пытаясь увидеть ее по-новому, разглядеть в ней то, что ранее могло ускользнуть от него. Если дон Эктор не находил в кобыле достоинств, на которые указывал его молодой помощник, он так и говорил, и Джон Грейди обычно не возражал, соглашаясь с мнением хозяина. Впрочем, почти за каждую из кобыл можно было замолвить доброе слово, если у нее имелось то, что они называли ла уника коса. Последнее позволяло простить все, кроме совсем уж вопиющих изъянов, и смысл формулы состоял в интересе лошади к коровам. Когда Джон Грейди приучал к седлу наиболее перспективных кобыл, он выезжал на луга к сьенаге, где в сочной траве паслись, обходя топкие места, коровы и телята. В манаде попадались кобылы, проявлявшие повышенный интерес к тому, что им показывал Джон Грейди. Он вообще был убежден, что этот интерес не просто прививается, но и передается по наследству. Дон Эктор относился к этой теории с явным скепсисом, но зато оба свято верили в две вещи, о которых, впрочем, никогда не говорили вслух: во-первых, Господь создал лошадей, чтобы пасти скот, и, во-вторых, этот самый скот и есть источник настоящего богатства.
Жеребца поставили в конюшню у дома геренте, подальше от кобыл, и, когда у тех началась течка, Джон Грейди и Антонио занялись делом. В течение трех недель они случали их практически ежедневно, а иногда заставляли жеребца проявлять себя во всем блеске два раза в день. Антонио выказывал производителю большое уважение и величал его «кабальо-падре». Подобно Джону Грейди, Антонио охотно разговаривал с жеребцом и часто что-то ему обещал, причем свои обещания неукоснительно выполнял. Заслышав его шаги, жеребец поднимался на дыбы, а Антонио, подходя к его стойлу, начинал тихим голосом расписывать ему кобыл на все лады. Он никогда не устраивал случки два дня подряд в одно и то же время и говорил дону Эктору, что жеребца надо проминать, чтобы тот оставался управляемым. Он делал это по наущению Джона Грейди, которому нравилось кататься на жеребце. Точнее сказать, ему нравилось, когда все видели, как он катается на нем. Впрочем, положа руку на сердце, Джон Грейди мог бы признаться, что ему хотелось, чтобы один-единственный человек видел, как он едет на этом жеребце.
Еще затемно он приходил на кухню, пил кофе и на рассвете седлал жеребца. В саду ворковали голуби, веяло утренней прохладой, и, когда Джон Грейди выезжал из конюшни, жеребец бил копытом, гарцевал и выгибал шею. Джон Грейди уезжал по дороге к сьенаге. Они ехали по краю болота, и при их приближении с мелководья взлетали гуси и утки, проносились над водой, разрывая утренний туман, а потом взмывали ввысь, превращаясь в сказочных жар-птиц в лучах еще только собиравшегося взойти и невидимого с дороги солнца.
Иногда жеребец переставал дрожать, лишь когда они оказывались у дальнего края озера. Джон Грейди заговаривал с ним по-испански, и его слова звучали будто библейские
