Читаем без скачивания Том 9. Учитель музыки - Алексей Ремизов

Когда выберешься из Парижа, и пусть в самый дождик, а все кажется, солнце светит. Дора́ прав: Париж утомительный. На вокзале мы запаслись лимонадом, наш поезд скорый, но ведь Бог его знает, мало ли какие пересадки вдруг? И неожиданно, не успели и пятую бутылку допить, как, говорят: приехали.

Мы поселились не в самом Бернери, а между Бернери и Клионом: везде все занято и расписано вперед до октября. Корнетов сейчас же устроился: разложил книги, бумагу, папиросы – хороший признак, за дорогу, значит, очнулся! – и сел за «наречия».

«Определяющим обстоятельством называем наречие или другую адвербиализированную часть речи, которая, означая признак или отношение, определяет природу другого, господствующего над ним психологически признака…».

А мне скучно. А пляж далеко и от дождей на «ко̀т» нет никаких тропок – озера и лужи, а идти к берегу по дороге – автомобили, изволь обертываться да оглядываться, а случаем сажаться в канаву – и там вода. Только в день нашего приезда не было дождя, а то всякий день, и довольно-таки прохладно. Попалось мне на глаза – в Бернери на столбе наклеено – «Paris-Auto-Cars: Programmes des excursions». Разве что с экскурсией поехать, а то хоть назад в Париж.

26 июля, праздник св. Анны – Pardon de Sainte Anne. В Сент-Анн д’Орей пелеринаж: 30 000 паломников – вся костюмированная Бретань; торжественная месса с бесчисленным духовенством – кардинал, аршевеки, эвеки и, какие есть, главные священники в Бретани – все; туда и обратно с заездом в Карнак и Киброн – 75 франков с человека, а по случаю дурной погоды – 50.

Все это очень интересно, хотя говорили, что на Карнак и Киброн времени никак не хватит, но было еще и такое, чего не знал ни хозяин отокара Ронзо, ни шофер Гурион, а что было известно всякому бретонцу: чудесная лестница – «La Scala Sancta» в Сент-Анн д’Орей. По этой лестнице в день св. Анны подымаются на коленях, и надо задумать три желания и, как подымешься, сказать их – и не было еще случая, чтобы желания не исполнились. Говорили и еще про одну диковинку, но точно не могли указать, то ли это в Сент-Анн д’Орей, то ли по соседству в Плоран – чудесный камень: около этого камня трутся женщины, желающие иметь детей, и по свидетельству многих – не без последствий. Но нам с Корнетовым этот плодородный камень посмотреть интересно, но корысти никакой, другое дело лестница: воспользоваться лестницей для осуществления своих желаний, это верней всякой лотереи.

От Корнетова я узнал, что Киброн-Карнак-Плоран-Сент-Анн д’Орей – самые таинственные места Бретани, наследие Атлантиды, родина Мерлина, где он до сего дня спит зачарованный, и самые невероятные чудеса.

Но кто такая св. Анна, которая имеет такую благодать и чудесный дар одарения, никто не мог объяснить: само собой, она была бретонка – в Бретани святые только бретонцы – королева ли бретонская Анна – Anne de Bretagne, или еще какая Анна? Корнетов дознался – в доме было много книг и самая подробная история Бретани – Arthur le Mogne de la Borderie, Histoire de la Bretagne. И оказалось, никакая королева, а мать Богородицы – по легенде родом она бретонка из Орей, вышний голос привел ее с Океана в Иерусалим, и там она встретилась с Иоакимом, который жил в горах и тоже по указанию пришел в Иерусалим. И еще узнал Корнетов, что праздник в честь св. Анны – Pardon de Sainte Anne – установлен с середины XVII века, когда по указанию теперь «праведного», а тогда безумного Николазика нашли статую св. Анны, зарытую на поле Босенно, где с VII века стояла каменная часовня. В революцию в 1790 году статую ни в какой музей не взяли, а просто сожгли, как сожгли в 1793 в Шартре чтимую до Рождества Христова друидическую деву Марию – Virgini partiturae, подземную Богородицу; и как в Шартре, так и тут сделали новую статую, кому-то из жителей Ванн посчастливилось найти кусок старой, и этот кусок вделали в пьедестал – св. Анна и с ней маленькой девочкой Богородица – статуя стоит в базилике в правом приделе, перед ней неугасимые свечи, и чудеса.

Когда я брал билеты, проглянуло солнце. Да и сам Гурион шофер говорит, – «ехать вам будет хорошо», только предупреждает: «встать пораньше, отокар прогудит, и сажайся, а не сядешь вовремя, ждать не будем, и билет пропал». Мы с Корнетовым поднялись, еще ночь. Смертниками вышли за ворота. Мелкий дождь и такая холодина, ровно осень. А стало рассветать, видим – кругом заволокло и нет океана – не узнать места, пустыня. Ничего не говорим, а думается: «напрасна эта затея! – И не дождаться нам никакого отокара – какой уж там пелеринаж в такую погоду!» А отокар и бежит, но гудка не слыхать, да и незачем, все видят: стоят дураки – иззяблись! Мне на станции показывали большой закрытый отокар, а этот оказался и маленький и открытый, верх – парусина: конечно, цена, и желающих немного. Кое-как втиснулись. И поскакали.

С парусины капает, в лицо ветер, и ничего не видать. Одно утешение: пройдет дождик. До Сен-Назер доскакали – не проходит, вышли на дождик и сели на «бато»: надо переправиться по заливу на тот берег. И езды-то десять минут, да пароход маленький, швыряет – волна велика, никак не справишься, и такое было, что никак не доехать. А все-таки справились, вышли на берег, опять втиснулись и опять поскакали. Дорогой и смотреть нечего – кругом болото: и как это здесь люди зиму проводят? – от русской белой зимы, сугробов и степной безнадежности было в этом болоте, которому не видно конца. Только, когда Ванн проезжали, точно въехали в волшебное царство! Отокар шел медленно, было на что посмотреть, и все высунулись из-под парусины, как телячьи морды из вагона. Но мостовая кончилась, кончилось и волшебное царство, смотреть нечего, и опять поскакали. Скачем, а дождик пуще.

А когда приехали в Сент-Анн д’Орей, дождик льет, как душ. Уговор: чтобы к четырем собраться к отокару домой ехать – иначе на «бато» не поспеешь, изволь до утра ждать в Сен-Назер. Народу – куда 30 000! И такая толкучка: так прямо по грязи и лужам, куда волна несет, туда и идешь. Но я Корнетова от себя не отпускаю ни на шаг: потеряется, что мне тогда делать?

Так, держась друг друга, дошли до церкви. И с народом проткнулись. А там полно́: и, чтобы сесть, нечего и думать. Стали в проходе: плечо-к-плечу. Кто сел, сидит мокрый, а кто стал, с того течет – живое болото.

Месса еще не началась. Ждем. И в ногах просачивается. Но тут кюре – мудрый старик – поднялся на кафедру, сердитый: дождь ли его рассердил, или такой у него вид напущенный, – начал он о чудесах рассказывать, и о прежних, какие совершались у статуи св. Анны – и недавние, только что вчера было чудо: мальчик, играя, сунул себе в рот крестик, и крестик застрял у него в горле, доктора отказались операцию делать, а вчера перед статуей св. Анны мальчик поперхнулся, и крестик сам вышел. Потом о памятнике погибшим на войне стал выговаривать: убитых бретонцев миллион, а подписалось жертвователей на памятник десять тысяч! И сделался еще сердитей… а нам стыдно: есть грех, забываем – человек все забывает! – и, пока жив еще, стесняются, а помрешь, никто не вспомнит. Заиграл орган. И сразу все насторожились: думали, начинается. Но орган поиграл-поиграл и замолк. И начал кюре молитвы о путешествующих и Богородицу. Еще и еще сердитее, так что сначала робко повторяли за ним. И сто раз прочитал он Богородицу – «Богородице Дево, радуйся, благодатная Мария…»

Je vous salue, Marie, pleine de grâces;Le Segneur est avec vous, vous êtes benieentre toutes les femmes, et Jésus, le fruitde vos entrailles est beniSainte Marie, Mère de Dieu, priez pour nouspauvres pécheurs, maintenant et à l’heurede notre mort. Ainsi soit-il.111

Сто раз повторили мы – «Je vous salue, Marie»… и все шло само собой – «Je vous salue, Marie, pleine de grâces; le Seigneur est avec vous»… повторили бы и тысячу – «Je vous salue, Marie, pleine de grâces; le Seigneur est avec vous; vous êtes benie entre toutes les femmes, et Jésus le fruit de vos entrailles est beni…». И обсушились.

Сошел кюре с кафедры – и вовсе он не сердитый! Заиграл орган, и показалась процессия – в голубом, в пурпуре, в малиновом и в белом – кардинал, аршевеки, эвеки, каноники и просто священники, и хор. И началась месса. А народ все идет и идет. Тем, кто сел, ничего. А нас со всех сторон прут. Мы потихоньку и стали пробираться к выходу. И благополучно вышли.

Вся площадь битком набита. И дождь, дождь. Идти не знай куда, ничего не разобрать: куда идут, туда и мы – мимо палаток с крестиками (мне все казалось, это те самые… мальчик проглотил), образками, статуэтками и открытками и просто лавок с галантереей – ярмарка! – придвинулись к лестнице; лестница каменная под навесом: с одной стороны подымаются, и там вроде часовни, и спуск. А подступиться нет возможности – очередь: нам, видавшим всякие хвосты, и то на удивление. От усердия и веры в желания или дождь перебыть, но кто уж стал, того ничто не сдвинет. И пришлось отступиться.

Стоять под дождем – ничего от тебя не останется. Вот мы и затеяли, пока что, пройти посмотреть, где нам с обедом устроиться – скоро обеденный час. И опять за народом вышли на главную улицу к магазинам. Отель на углу – единственный, туда нечего и думать попасть, а в кафе и бистро везде приготовлены столы, только подождать надо, обед через полчаса. Корнетов весь промок, но хуже всего, ноги промочил. И решили мы купить чего-нибудь – да все дорого: теплые чулки и парусиновые туфли… смотрим: есть – деревянные! – не сабо с загнутыми носками, а черные деревянные калоши, по-ихнему «Galoche». Корнетов в магазине и переобулся. И сейчас же в кафе напротив – хорошо что еще поторопились, а то бы и места не найти. И то сидели так – которая нога твоя – которая чужая! – да еще к тому же все мокрые. С грехом пополам поели, расплатились, теперь можно и на лестницу лезть: весь народ схлынул сюда.