Кардинал Мадруццо схватил свиток, сломал печать, оглянулся, как вор в темном переулке, и вонзился в текст прищуренным взглядом.
Кардинал де Гаэте вздохнул.
– Дайте его сюда, Мадруццо, вы же слепы, как крот.
– Я на двадцать лет моложе вас, – возмутился легат.
– И что с того? Зрение у меня все равно лучше вашего.
Старый кардинал поднял свое черепашье лицо от свертка и передал письмо легату. Отец Эрнандо украдкой наблюдал за ним, однако на изборожденном морщинами лице кардинала не дрогнул ни один мускул, который бы выдал, в какой части текста содержатся особо важные известия. Наконец кардинал де Гаэте свернул донесение.
– Мы поступаем правильно, – сказал он больше для себя. – Человечество никогда не находилось так близко к гибели, как в эти дни. Еще немного – и мир запылает, начнется война, которая охватит всех живущих. Дьявол сидит и посмеивается в кулак. Мы должны его ударить его же собственным оружием, и благодаря мудрости Господа он передал нам это оружие – свое завещание.
Кардинал де Гаэте так туго свернул донесение, что в его покрытых старческими пятнами руках оказался коричневый сучок толщиной в палец. Еще одно движение – и сверток надломился, деформировался, как будто его задушили, и порвался на две равные части. Старик скомкал остатки послания.
– Однако никаких следов этого Кодекса! Наш агент не пишет ни единого слова о том, удалось ли ему хоть что-то выяснить. Похоже, у него превосходные связи, и он предоставил нам выдающийся анализ ситуации в сердце империи, но о Кодексе нет ни слова!
– Вы считаете, мы поставили не на ту лошадь? – осторожно спросил Эрнандо де Гевара.
Кардинал де Гаэте пристально посмотрел на него.
– Нет никаких намеков на то, что он сбился с пути истинного.
– Вы послали человека, чтобы следить за ним?
Кардиналы обменялись взглядами.
– Не мы, – ответил кардинал де Гаэте, – а наш друг кардинал Факинетти. Разумеется, он не знает, что его шпион сообщает все не только ему, но и нам.
– Причем до того, как передавать сведения кардиналу Факинетти, – добавил кардинал фон Мадруццо и широко улыбнулся.
– Лишь благодаря вмешательству судьбы нам стало известно, что Папа Урбан нашел Кодекс до того, как это удалось сделать нам, – сообщил кардинал де Гаэте. – Один человек не в силах справиться с его могуществом.
Отец Эрнандо попытался расшифровать реакцию кардинала де Гаэте, но его черепашье лицо выражало не больше, чем обычный камень. Очевидно, оба кардинала ожидали от отца Эрнандо указания пути, на котором можно будет избежать опасности, что теперь и Папа Григорий, а не только его предшественник, может натолкнуться на Кодекс во время своих поисков. С неожиданной горечью Эрнандо понял, что именно это ему и придется сделать. Разве у него была альтернатива? Единственное, что было важно, – это выиграть войну за души человеческие, потому что Иисус умер на кресте не для того, чтобы представитель Его Церкви признал себя побежденным извечным врагом человечества. Но отец Эрнандо был готов работать не покладая рук и поставить на карту все, чтобы нанести точный удар.
– Я слышал, – начал он, – что языческие жрецы в Новом Свете добыли сок из древесной смолы, который они дают несчастным, избранным для принесения человеческих жертв. Употребление этого сока заставляет обреченных равнодушно принимать свой удел; их сердце бьется слабее, дыхание становится спокойнее, а движения – медленнее. Я слышал, что составить смесь в нужных пропорциях было не так-то легко; если человек выпивал слишком много древесной смолы, возникала опасность, что жертва отравится.
– Интересно, где вы все это услышали, – усмехнулся кардинал де Гаэте.
– А можно было незаметно дать этот сок человеку, скажем, кому-то, кого необходимо ликвидировать, но так, чтобы никто ничего не заметил? – спросил кардинал Мадруццо с нарочито равнодушным выражением лица. – Скажем, определенному человеку в Риме?
Де Гаэте и отец Эрнандо обменялись быстрыми взглядами. На одно мгновение у отца Эрнандо возникло ощущение, что старый кардинал закатил глаза.
– Разумеется, нет, – почти одновременно заявили оба.
Кардинал Мадруццо задумался.
– Дегустатор, – сказал он наконец. – Будь он проклят.
– Я слышал об одном короле, – вкрадчиво сообщил отец Эрнандо, – который все время болел. Смерть уносила его дегустаторов одного за другим, потому что они вынуждены были пробовать его лекарства, а то, что должно было помочь больному, убивало со временем здорового. Последний же дегустатор прибег к хитрости: он только притворялся, что пробует лекарство. Ему это спасло жизнь, а король все равно был обречен.
– Это… – начал кардинал фон Мадруццо.
– …во всяком случае, очень интересно, – закончил вместо него кардинал де Гаэте. Он посмотрел в пол, а затем похлопал себя по пурпуру,[25] сбивая пыль. – Отец Эрнандо, я считаю, будет правильно, если вы поедете в Рим. Важно, чтобы кто-то из нашего круга наблюдал там за действиями его святейшества и… состоянием его здоровья.
– Благодарю вас за доверие, – ответил отец Эрнандо и поцеловал кольца обоих кардиналов. Почему-то после этого, как ему показалось, на губах у него остался горьковатый привкус.
7
Агнесс преклонила колени перед алтарем. Она пыталась молиться, однако все приходящие на ум слова молитвы звучали в ее голове как будто на иностранном языке. Своих собственных слов она подобрать не могла – в мозгу возникал один-единственный вопрос: «Почему?»
Этот незнакомый монах-доминиканец – она знала, что его зовут отец Ксавье, что его связь с Никласом Вигантом началась давным-давно и что ее отец был убежден, что обязан ему своим благосостоянием, – уже уехал, однако этот факт, вместо того чтобы улучшить ситуацию, только ухудшил ее. Он внес раздор в ее дом и оставил его после себя, как дурной запах. Никлас и Терезия Вигант дошли до того, что стали принимать пищу по отдельности; то есть Никлас и Агнесс сидели за столом одни, в то время как Терезия, похоже, вообще ничего не ела и уходила из комнаты, как только туда приносили еду. Однажды Агнесс застала мать врасплох и увидела, как та незадолго до обеда прошла в кухню и, давясь, быстро проглотила что-то. Это зрелище было и пугающим, и отталкивающим и напомнило ей бродячую собаку, поспешно глотающую отбросы. Терезия подняла взгляд и заметила Агнесс, стоявшую на ступеньках лестницы, и, когда девушка увидела ее полный ненависти взгляд, ее чуть не вырвало. Однако, по крайней мере, Терезия с тех пор больше не рассказывала сказки, что она неделями просто не могла ничего есть, так как у нее горло перехватывало при виде лицемерия и лжи, поселившихся под крышей ее дома.
