Я поднёс сало к лицу, вдохнул аромат чеснока.
Сообщил:
— Марго напишет тебе в колонию парочку писем с благодарностями. И найдёт себе нормального мужика. Не идиота.
Я бросил сало в рот, неторопливо его прожевал.
— До девятого мая вы, думаю, разберётесь, — сказал я, — кто и куда поедет. Нагряну к вам в следующий четверг, если не возражаешь.
* * *
Маргарита Лаврентьевна ещё спала в летней кухне, когда я заправил мотоцикл. Я пожал Колину руку и выкатил Чижика со двора. Чижик завёлся с третьей попытки и радостно задрожал в предвкушении очередной долгой прогулки.
В Новосоветск первого мая я вернулся к вечеру. Добрался до города без спешки и без приключений. Вернул неуверенно стоявшему на ногах Степану Кондратьевичу мотоцикл. Ночь провёл в гостях у родителей.
Утром я в общежитии выслушал ворчание старосты моей группы по поводу моего вчерашнего отсутствия на первомайской демонстрации. Я похлопал Андрея Межуева по плечу. Сказал ему, что «отряд не заметил потери бойца».
Со стороны комсомола претензий за прогул демонстрации в отношении меня тоже не последовало. И не последует — в этом меня заверил Кирилл. А вечером восьмого мая я подхватил сумку с «подарками» и отправился «праздновать».
* * *
Я не сказал ни Кириллу, ни Котовой, куда поехал «отмечать День Победы». Отказался на эту дату я и от всех студенческих и комсомольских мероприятий. Хотя Инга и Андрей всю неделю мне говорили о неких «долгах» за их «доброту». Но я долги не признал. Снова похлопал хмурого Межуева по плечу. Сказал Рауде, что все мои долги ей «натурой» отдаст мой младший брат. В среду вечером попрощался «до завтрашнего вечера» с внезапно загрустившей Котовой и в одиночку отправился на трамвайную остановку.
Со Степаном Кондратьевичем (точнее, с его женой) я ещё первого мая договорился об аренде мотоцикла в День Победы. Согласно уговору, внёс «арендную плату» за Чижика восьмого мая вечером — к дому родителей подъехал на задорно рычащем мотоцикле. До полуночи я просидел вместе с отцом и с мамой у экрана телевизора. Мы ели пирожки с творогом, смотрели концерт дважды Краснознамённого ансамбля песни и пляски Советской Армии имени А. В. Александрова.
Рано утром я пробежался по уже подзабытому маршруту вокруг посёлка. Позанимался на турнике, поколотил кулаками ствол яблони. В путь я отправился после завтрака. Небо со вчерашнего вечера затянулось тучами. Изредка на потрескавшуюся землю падали капли воды (основная часть дождя испарялась, не долетая до земли). Поэтому полуденной жары я не испугался. По дорогам не гнал — пожалел арендованный мотоцикл. Девятого мая я вновь наведался в дом Коли Уварова.
* * *
Подвёл Чижика к Колиному забору после полудня. Заглянул во двор дома, окликнул «хозяина». На мой зов ни из дома, ни из летней кухни никто не выглянул. Ответил мне лишь пес Колиной соседки: он позвенел цепью, немного потявкал — изобразил прилежного сторожа. Я не постеснялся, самостоятельно отворил ворота (они закрывались на металлическую задвижку — не на замок). Пристроил Чижика в тени от яблони. Дернул за ручку дверь дома — убедился, что дверь заперта. А вот в летнюю кухню я вошёл без проблем: замка на ней не обнаружил. Увидел в кухне несвойственную для Колиного жилища чистоту… и свежеиспечённый ароматный каравай, спрятанный на столе под вафельным полотенцем.
Я повертел каравай в руке; прикинул, с какого боку к нему подступиться. Оторвал у каравая румяный бок, посыпал его крупной солью. С удовольствием откусил хрустящую корочку. Снова окинул кухню взглядом: убедился, что не ошибся адресом. Увидел на стене фотографию в рамке: изображение Колиной жены. Нашёл взглядом около серванта знакомую чеканную гравюру «Три богатыря». Обнаружил на прежнем месте вполне узнаваемую тахту, застеленную незнакомым (чистым!) покрывалом. Сеточка трещин на потолке не изменилась, хотя сам потолок будто стал немного светлее. Я не заметил на полу у стен клубков пыли, крошек и дохлых мух. Подивился «праздничному» блеску оконных стёкол.
— Как интересно, — пробормотал я.
Моё воображение спасовало: я не представил ни громадного Уварова, ни «светскую львицу» Марго орудующими на кухне веником или половой тряпкой. Поэтому я слегка «подвис»: водил по сторонам взглядом и неспешно работал челюстями (тщательно пережёвывал «добычу»). Отметил, что из угла около тахты исчезли пустые водочные бутылки, на дверном проёме появилась марлевая штора, а вокруг лампочки под потолком не кружили мухи (да и на самой лампочке не увидел шапку из пыли). Из задумчивости меня вывел скрип калитки. К тому времени я уже доел солёную корку и подумывал позаимствовать у каравая ещё одну (мой желудок тоскливо урчал — он напоминал, что я ещё не обедал). К караваю я не пошёл — поспешил на улицу.
Увидел Колю Уварова и Маргариту Лаврентьевну. Они остановились около припаркованного во дворе Чижика, под кроной яблони. «Как интересно», — подумал я. Потому что в первую секунду я ни Уварова, ни Марго не узнал. Хотя Колю сложно было с кем-то спутать (кроме как с другим моим приятелем Колей, который остался в моей прошлой жизни, а в настоящее время не пошёл ещё и в детский сад). Я видел, как коротко подстриженный и гладко выбритый Николай склонил голову. Он о чём-то тихо говорил Рамазановой. Марго кивала ему в ответ. Меня они пока не заметили: отвлеклись на разговоры и на созерцание Чижика. Я отметил, что невысокая Маргарита Лаврентьевна рядом с двухметровым Николаем выглядела сказочной Дюймовочкой.
Я замер у порога кухни, рассматривал стоявшую рядом с мотоциклом парочку. Подумал, что Николай Уваров сейчас не казался деревенщиной. Прикинул: в чистых (хоть и потёртых) коричневых туфлях, в сером костюме, в бежевой рубашке и с красным галстуком на шее Коля походил на солидного человека… по деревенским меркам. Я приметил, что брюки ему слегка коротковаты, пиджак явно жал Коле в плечах и не застёгивался на животе. Я мысленно похвалил стрелки на Колиных брюках и ярко-красный в тонкую чёрную полоску галстук Уварова: они выглядели безупречно. А галстук Николая ещё и хорошо смотрелся рядом с прикрывавшей голову Маргариты Лаврентьевны алой косынкой, цветом походившей на символ принадлежности к пионерской организации.
Я приподнял брови. Не без удивления признал, что на нынешнюю Маргариту Лаврентьевну Рамазанову на городской улице или в салоне трамвая я не обратил бы внимания. Разве что среагировал бы на яркий цвет её косынки, отвлекавший внимание от лица… на котором я сейчас не рассмотрел следов косметики. Пробежался взглядом по одежде бывшей светской львицы. Взглянул на простенькое голубое в мелкий горошек платье, что скрывало руки и колени Рамазановой и прятало под собой стройную фигуру Марго (на которую ещё недавно с вожделением посматривали едва ли не все мужчины завсегдатаи ресторана «Московский»). Запоздало узнал те самые босоножки, в которых первого мая Марго явилась на Калининский мост.
— Здорово, студент! — воскликнул Николай Уваров.
Он улыбнулся.
— Здравствуй, Сергей Леонидович, — произнесла Марго.
Мне почудилось: она не обрадовалась моему появлению.
— Привет, — сказал я. — Шикарно выглядите.
Развёл руками и спросил:
— Откуда это вы вернулись такие нарядные?
— К сельсовету ходили, — сказал Николай. — Отстояли на торжественном митинге в честь Дня Победы.
Он бросил взгляд на Марго — Маргарита Лаврентьевна скромно опустила глаза.
Я сообразил, что уже видел это платье, в каком вернулась с митинга Марго. Оно было на фотографии, что висела сейчас на стене в летней кухне — на ныне покойной Колиной жене. Или же оно очень походило на то самое…
Николай вынул из кармана носовой платок, промокнул им выступившие у него на лбу капли пота.
— Ты вовремя явился, студент, — сообщил Уваров. — Пообедаешь вместе с нами.
* * *
Перед обедом Коля переоделся. Он сменил серый костюм и галстук на мешковатые штаны графитового цвета и на зелёную рубашку с коротким рукавом, украшенную на воротнике и на груди вышивкой — чистые, выглаженные. Николай уселся за стол спиной к входу (под ним жалобно заскрипел табурет), поставил на столешницу перед собой запотевшую бутылку «Столичной» (не распечатанную). Я вместе с ним следил за тем, как переодевшаяся в пёстрый цветастый халат и в белую косынку Маргарита Лаврентьевна «собирала на стол». Рамазанова расставила на столешнице тарелки и миски, до блеска натёртые стаканы и рюмки. С ловкостью профессионального повара Марго нарезала хлеб, солёные огурцы, луковицы и сало. Принесла и установила в центре стола пузатую супницу, из которой валил пар.
