Читаем без скачивания Шлюпка - Шарлотта Роган

Насколько я поняла, она имела в виду те странные пучки света, что появились откуда ни возьмись глубокой ночью, примерно на шестнадцатые сутки, и заскользили по воде. Это зрелище врезалось мне в память на всю жизнь, равно как и вид головы мистера Харди, которая раз за разом всплывала там, где ушла под воду — и, казалось, навсегда.

Не веря своим глазам, мы тогда оцепенели, но сомнений не было. Свет увидели все до единого; споры разгорелись лишь вокруг его источника.

— Такой свет люди видят перед смертью, — сказала Мэри-Энн.

— Ты-то откуда знаешь? — фыркнула Изабелла, та самая, которая сказала миссис Флеминг, что наша шлюпка при подъеме ударила бортом какую-то девочку.

Изабелла в ту ночь оказалась рядом с Аней Робсон, и та завела обычную песню: «Не говорите таких вещей! Ребенку вредно это слушать!» — но на нее давно никто не обращал внимания, и Мэри-Энн продолжила:

— Однажды моя мама чуть не утонула; потом она рассказывала, что у нее возникло такое чувство, будто ее подхватили не потоки воды, а потоки света. Если маму не спасли после кораблекрушения, у нее, хочу верить, и теперь было такое же чувство.

— Ну, мы пока не тонем, — вставила миссис Маккейн. — Правда, Лизетта?

И Лизетта, которая знала свое место, немедленно согласилась с хозяйкой.

Волны света бежали по воде: их вереница тянулась над черной бездной. Они неслись к востоку (так утверждала Ханна), а потом, без всякой видимой причины, устремлялись обратно, с востока на запад, причем так быстро, что каждая из них освещала шлюпку лишь на краткое мгновение. Изредка всполохи света удивляли нас и раньше, но этот случай по сравнению с остальными выглядел совершенно необъяснимым. Феерия длилась около получаса. И закончилась столь же внезапно, как и началась.

За это время миссис Грант не проронила ни звука, тогда как Ханна твердила что свет — это метафора понимания, и мне вспомнился священник, который вообще сомневался, что понимание возможно. Он говорил, что понимать — не наш удел, и сравнивал все мирское с айсбергами, которые нам не дано увидеть целиком. Однажды он мне сказал: если веришь — не требуй объяснений, ибо объяснения предполагают понимание, а понимание — удел Господа.

Но священника с нами уже не было: его заменила Ханна, которая верховной жрицей протягивала руки к лучам света и молила небесные силы ниспослать нам благословение. Я не хотела говорить об этом при всех, но, завидев свет, сначала подумала, что мы оказались среди сонма ангелов, который спустился с небес, чтобы препроводить нас в рай, а значит, Мэри-Энн правильно сказала, что мы умираем. Когда она вскричала: «Сюда! Сюда!» — у меня не было сомнений, что она призывает ангелов, но потом кто-то упомянул блуждающие лучи прожекторов спасательного отряда.

— Мы спасены! Мы спасены! — раз за разом исступленно восклицала Мэри-Энн; она истошно взвизгивала уже и готова была прыгнуть в воду, чтобы быстрее добраться до корабля, спешившего, как ей виделось, к нам в ночи.

Я устала от этих истерик. Вразумить Мэри-Энн не было никакой возможности, и, когда она сорвала с себя платье, чтобы броситься в море и в одиночку плыть к воображаемому кораблю, никто не попытался ее остановить, даже миссис Грант. В последний момент Мэри-Энн одумалась; в итоге она всю ночь с душераздирающими стонами каталась по сырому дну шлюпки. Пряди волос облепили ей лицо, как водоросли, губы посинели от переохлаждения, щеки горели от озноба. Слушать ее вопли было невыносимо, и в конце концов Ханна выбила из нее дурь. Остальные даже не шевельнулись. У нас не осталось сил даже на необходимые действия — стоило ли совершать такие бесполезные поступки?

Из коридора в мою камеру сочится желтоватый свет; под потолком виднеется узкий оконный проем. Заглянуть в него я не могу — не хватает роста, но понимаю, что выходит он на восток, потому что в солнечную погоду меня по утрам будит яркий косой сноп серебристого света, а в пасмурную — тусклый луч. Такая предсказуемость меня ободряет, а я на данном отрезке своей жизни радуюсь каждой малости. Сейчас свет тускнеет, и вскоре я перестану различать буквы на этой странице.

Доктор Коул

Доктор Коул — тот самый психиатр, который нанят адвокатами для оценки моего психического состояния; встречаемся мы раз в неделю, хотя цель его визитов мне не совсем понятна. В отличие от него самого, я не воспринимаю его всерьез, но наши встречи дают мне возможность на время покинуть камеру, поэтому я ожидаю их с нетерпением. Мне кажется, что мои слова, вопреки заверениям доктора Коула, отнюдь не держатся в строгом секрете, а потому наши беседы превратились для меня в игру: я пытаюсь определить, с какой целью задаются те или иные вопросы, и отвечаю соответственно. Реагирует он шаблонными фразами, которые зачастую содержат нужную ему оценку событий. Например, доктор то и дело восклицает: «Какой ужас!» — и я, конечно, всегда соглашаюсь. Уже через пару недель я начала думать, что игра эта слишком примитивна и что даже такой мордастый субъект в очках с толстыми линзами должен иметь хоть какой-то опыт общения с женщинами. Вначале я заподозрила, что доктор только прикидывается этаким простачком, дабы усыпить мою бдительность, потом вернулась к мысли, что он и в самом деле человек недалекий, но в один прекрасный день все встало на свои места. До меня дошло: он пытается создать непринужденную обстановку, чтобы я выболтала нечто потаенное и тем самым дала ему ключ к своей психике. Поделившись с ним этими соображениями, я добавила:

— Доктор Коул, моя психика — не грозная крепость. В ней не зарыты ни клады, ни страшные тайны. Если наши собеседования будут проходить в более традиционной форме, я постараюсь отвечать на вопросы по существу, чтобы вы как можно скорее выяснили все, что требуется.

— Стало быть, вы — открытая книга! — воскликнул доктор.

Казалось, ему самому понравился этот образ, и он решил начать с главы о моих родителях. Я без утайки заговорила о невзгодах нашей семьи. Потребовалось немало времени, чтобы в подробностях рассказать о падении отца и о недуге матери. Когда я перешла к своей сестре Миранде, доктор Коул посмотрел на часы и сказал:

— К сожалению, наше время истекло.

Но сожаления в его голосе не было и следа. Не иначе как после нашей встречи его в тот день ожидало еще много интересных дел. Мне хотелось узнать, куда он сейчас направится, с кем будет беседовать, но я отбросила такие мысли, понимая, что пробуждение моего любопытства — это одна из его профессиональных уловок, и решила придерживаться собственного плана, который заключался в последовательном изложении моего жизненного пути.

Нашу следующую беседу он начал с вопроса в лоб:

— Итак, миссис Грант была для вас идеальной матерью?

— Я замужняя женщина, доктор Коул, и не нуждаюсь в материнской опеке.

— Но ваша родная мать разочаровала вас.

— Допустим; но жизнь полна разочарований, не так ли? Я успела стать вполне самостоятельной.

— В чем это проявилось?

Я рассказала, как по совету нашего поверенного сняла для нас жилье, как организовала распродажу фамильного имущества и в скором времени вышла замуж за Генри.

— А-а, — выдохнул доктор Коул, и мне стало интересно его мнение, но другой реакции не последовало.

Понял ли он тогда, что в браке женщина обретает равновесие? Этого мне уже не узнать, потому что вслед за тем он сказал: «Давайте перейдем к главе о вашей сестре», и предыдущая страница была закрыта.

— В спасательной шлюпке кто-нибудь напоминал вам сестру?

Меня позабавила его попытка отождествить пассажиров шлюпки с членами семьи; я предположила, что он приплел сюда Миранду, не имевшую, с моей точки зрения, никакого касательства к этой истории, только для того, чтобы дальше плавно перейти к мистеру Харди и внушить мне, что я видела в нем отца. Втайне посмеявшись над такой нелепицей, я решила ему подыграть. Если уж на то пошло, я задолго до этих собеседований отметила многочисленные черты сходства между Мирандой и Мэри-Энн. Конечно, Мэри-Энн превосходила Миранду пылкостью, однако я давно пришла к выводу, что у нее душа гувернантки. Вслух я только сказала:

— Если вы настаиваете, я бы назвала Мэри-Энн. Она меня и притягивала, и злила, почти как Миранда. Для сестры я хотела большего, чем она сама для себя желала. Кстати, Мэри-Энн вышла за Роберта не для того, чтобы состояться как личность, а для того, чтобы навсегда остаться незаметной: она не азартна, как и Миранда, для которой лучше синица в руках, чем журавль в небе, — объяснила я.

— А вы азартны? — спросил доктор Коул, насмешив меня этим вопросом.

Мы немного поговорили о Мэри-Энн и о том, как я, сравнивая их с Мирандой, нередко предугадывала ее реакцию. Спроси я, как она относится к детям, любит ли сажать их к себе на колени, читать им книжки — и ответы были бы, на мой взгляд, очевидны. Я оказалась недалека от истины — в один из дней глаза ее засветились счастьем, и она выговорила: «Мы с Робертом мечтаем о детях…» — но осеклась, понимая, что судьба может распорядиться иначе.