Неоспоримо одно: Чоран одобрял нацизм за то, что тот разрушил все иллюзии по поводу универсализма[277], все надежды на единение народов. Похоронив гуманизм, он принялся за универсализм. В статьях, написанных в Германии, он подробно развивал известную шпенглеровскую идею непонимания между нациями. «Каждая конкретная культура основывается на системе имманентных ценностей. Отсюда — органическая невозможность взаимопонимания культур». Соприкасаясь с другой культурой, мы неизбежно приходим в столкновение с ее «субъективной и дифференцированной» (différentiel) эмоциональной и рациональной основой, «чья глубина недостижима», — объяснял он в статье, где речь идет, в частности, о Франции[278]. Писатель не просто констатировал данное положение, он восторгался им, поскольку в эпоху всеобщего упадка универсализм со всей неизбежностью вел к столь ненавистному для Чорана интернационализму. Основываясь на гердеровском учении, ставшем вновь популярным среди адептов немецкого политического романтизма, и пропуская его сквозь сито «нае-ионесковской» онтологии нации, Чоран приходил к выводу, который представлялся ему справедливым и через несколько лет. «Пришло время принять взаимную историческую несводимость культур как неизбежную», — утверждал он в конце 1933 г., и понять, что всякое взаимное сближение культур «столь же бесплодно, сколь невозможно»[279]. Эти рассуждения представляются весьма пикантными, если вспомнить, что два десятилетия спустя во Франции Чоран был единодушно признан одним из крупнейших литературных стилистов.
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ: СБЛИЖЕНИЕ С ЖЕЛЕЗНОЙ ГВАРДИЕЙ (1935—1937)
Срок выплаты стипендии из Фонда Гумбольдта завершился летом 1935 г. В июле Чоран вернулся в Румынию. Там он провел два года, пока не получил новые субсидии, — на сей раз от Французского культурного института (Бухарест), благодаря щедрости его директора, медиевиста Альфонса Дюпрона. Эти средства позволили ему прожить в Париже с конца 1937 г. до начала осени 1940 г. Чем же занимался в эти два года Чоран, превратившийся в знаменитость благодаря своим пронацистским выступлениям, широко комментировавшимся как правой, так и левой прессой?
Первая неприятность: ему не удалось уклониться от призыва на военную службу, которую он проходил в Сибиу в качестве рядового солдата-артиллериста. Молодой философ, который столь одобрял уничтожение критического духа и так воспевал молодежь в форме, надев ее, чувствовал себя не слишком хорошо. В своих письмах он не переставал жаловаться по поводу идиотизма начальства, разносить государство, «укравшее у него индивидуальность» и в конце концов добился перевода в писари. Все это совершенно не помешало ему годом позже, в марте 1937 г., публично и громогласно, но совершенно непоследовательно заявлять о приверженности убеждениям, приобретенным в Рейхе. В стремлении заставить своих читателей отказаться от личной свободы, став под знамена Капитана, Чоран писал: «Толпа требует, чтобы ею командовали. Самые возвышенные видения, вызывающие экстаз звуки небесных сфер не воспламеняют так, как военный марш. Адаму следовало бы быть адъютантом»[280]. Следует отметить, что центральной фигурой в творчестве Эжена Ионеско выступает именно адъютант, в частности, адъютант, не расстающийся с формой даже в постели, т. е. превратившийся в адъютанта полностью, метафизически. Для драматурга это основной символ социальной отчужденности, человека, переставшего быть человеком и полностью отождествленного со своей служебной функцией[281].
Преподаватель философии в лицее г. БрашоваПо завершении нескольких мучительных месяцев в армии Чоран переживает поистине уникальный для своей биографии период: в первый и последний раз в жизни он «работает». Он принят на 1936/37 учебный год преподавателем философии в лицей им. Андрея Сагуны в Брашове. Перед этим Чоран сдавал экзамен на право занятия преподавательской деятельностью и выдержал его первым среди экзаменующихся. Эти годы были исключительно плодотворными: он написал подряд три больших работы — в 1936 г. «Книгу обманов» и «Преображение Румынии». В 1937 г. было опубликовано его знаменитое эссе о религии «Слезы и святые», которое, как и предыдущие работы, вызвало среди читателей шок. Оно, кстати, совершенно не понравилось его другу Мирче Элиаде, в тот момент переживавшему пик увлечения легионерским православием. В исключительно неблагоприятной рецензии («Vremea» 16.1.1939) Элиаде приводил Чорана как трагический пример тех крайностей, до которых могут довести «тушение в собственном соку», страсть к парадоксу и поношениям.
По свидетельству самого Чорана, в лицее за ним быстро закрепилась репутация слабоумного. Его ученики вовсе не считали его анекдотическим персонажем. Их отношение дает возможность измерить масштабы его известности в момент публикации «Преображения», которое имело для его творчества такое же значение, как «Обращение к немецкой нации» — для творчества Фихте. Приведем свидетельство писателя Стефана Бачу, в выпускном классе учившегося у Чорана. Бывший ученик вспоминает о его первом появлении. Это случилось солнечным сентябрьским утром. Дверь класса отворилась, и вошел новый преподаватель философии и логики. Это был «сам» Эмил Чоран, чьи эссе уже были знакомы его будущим ученикам. Большинство из них считало его «ужасным ребенком» Молодого поколения. Было также известно, что он стал лауреатом первой премии Королевских фондов в 1934 г. и был лучшим среди сдавших экзамен на право занятий преподавательской деятельностью. «Войдя в класс, Чоран был встречен шквалом аплодисментов. Новый преподаватель, немного смутившись, слегка поклонился, а затем после небольшой паузы произнес слова, запомнившиеся мне на всю жизнь: «Вместо того чтобы мне аплодировать, спойте лучше «Похоронный марш» Шопена. Быть первым по результатам экзамена на профессию — стыдно». Наступило долгое молчание, прерванное кем-то с «Камчатки»: «Долой первых!» Чоран улыбнулся и поблагодарил. Это был молодой человек 27 лет, одетый строго и элегантно: на нем были серый костюм, синий галстук, белоснежная рубашка и черные башмаки. Платочек, выглядывавший из кармана пиджака, придавал ему вид денди: он смотрелся как настоящий Господин из Трансильвании»[282].
Постепенно, вспоминает Бачу, вокруг Чорана образовался кружок приверженцев, собиравшихся вокруг него на переменах. Первый скандал разразился после публикации эссе «Слезы и святые». У автора было очень мало экземпляров книги, и он не знал, кому в лицее он должен был ее подарить в первую очередь. В конце концов он подарил один из экземпляров привратнику, знаменитому г-ну Иону, со следующим посвящением: «Неня Иону со всем моим почтением». В результате все преподаватели тут же почувствовали себя оскорбленными. Среди молодежи относиться к числу учеников Чорана считалось очень почетно — как быть награжденным орденом. Хуже оказалось со сдачей выпускного экзамена. Когда автору цитируемых воспоминаний был задан вопрос, знает ли он, что такое этика, тот ответил: «По мнению нашего преподавателя философии, этики не существует!» — за что и получил 5 баллов из 20 возможных.
Два года, последовавших за возвращением Чорана из Германии, стали периодом наивысшей популярности Легионерского движения. В это время действительно этика Чорана основывалась на четырех основных принципах: покончить с демократией, установить в Румынии тоталитарный режим, пробудить политическое сознание молодежи и убедить ее, что единственный путь к спасению — жертва, «иррациональное самозабвение ради нации» и «мистическая групповая солидарность»[283]. В начале 1936 учебного года профессор Чоран проповедовал также культ отказа от культуры. Он провозглашал: библиотеки более не способны спасти молодое поколение. И восхвалял с энтузиазмом «революционную душу студенческой молодежи», намекая тем самым на многочисленных студентов, вступивших в Железную гвардию. «Наши студенты не слишком начитанны», — отмечал он, да это было и неважно. «Боевитая студенческая молодежь, движимая организованной волей к захвату власти, стоит гораздо больше, чем прилежные студиозусы, глухие к призыву истории»[284].
Таково, следовательно, решение, которое предлагает обогащенный немецким опытом мыслитель по возвращении в страну в целой серии статей (их не менее дюжины), опубликованных в крайне антисемитской газете «Vremea», преданной Железной гвардии. Время неуверенных высказываний, неясных лозунгов явно миновало: «Желать сохранить нашу жизнь в ее сегодняшнем виде — такую жизнь, где мы не живем, а ведем растительное существование, — означает лишить наш народ права выполнить свою историческую миссию»[285]. Для излечения от балканской болезни необходимо всего лишь «упростить сложный политический аппарат и уничтожить все, что мешает Румынии стать сильной»[286].
