Читаем без скачивания Человек, который хотел понять всё - Евгений Бенилов

Он медленно, в три приема, встал, подковылял к умывальнику, открутил кран и, заранее зажмурившись, сунул кисти рук под холодную воду. (Пианист взял последний аккорд Турецкого Марша и передал эстафету скрипачу с оркестром.

Раздались первые звуки Интродукции Сен-Санса.) Острая боль пронизала Франца от кончиков пальцев – сквозь разбитые в кровь костяшки – до локтей. Продержав руки под холодной водой примерно полторы минуты, он вернулся обратно на лежанку.

На первом допросе (прошедшем, кстати, довольно мирно) Франц еще раз рассказал свою версию – следователи интересовались деталями, делали вполне разумные замечания, указывали на натяжки в объяснениях. Франц защищался, напирая на то, что ни одна из версий не объясняет всех фактов в этой странной истории, а посему его слова должны считаться правдивыми согласно принципу презумпции невиновности. При упоминании последнего он увидал на лицах следователей искреннее непонимание: что это такое? Франц пустился в объяснения, однако почувствовал, что до них не доходит; «Зачем это?» – перебила его Женщина. «Чтобы трактовать случаи, в которых обвинение не может доказать вины подсудимого, а защита – его невиновности», – пояснил Франц. «Что за чушь!… – вмешался Мужчина. – Такие случаи нужно просто отсылать на доследование. Пусть следствие, как полагается, свою работу выполнит: если виноват – накажите, невиновен – верните на общий режим. А то что это такое? – он даже покраснел от очевидной несправедливости. – Если следователь хорошо свое дело знает, то всегда доказательства найти можно!»

Второй допрос проводил один Мужчина – и сходу стал требовать, чтобы Франц «перестал дурака валять и признавался, как оно на самом деле было». «Врешь, сволочь! – орал Следователь. – Весь Поток и охрану положил, а теперь на 24-го сваливаешь?…» – он схватил левой рукой Франца за грудки, а правой развернулся для оплеухи. Не раздумывая, Франц подставил под удар руку, а потом оттолкнул тшедушного Следователя, да так сильно, что тот отлетел метра на два, споткнулся и повалился навзничь. Несколько секунд Мужчина лежал на полу, сохраняя на крысиной физиономии удивленное выражение, потом встал, пошарил ладонью по столу и нажал какую-то кнопку. В отдалении звякнул звонок, в комнату вошли два охранника. «Обьясните-ка ему, как нужно себя вести», – с улыбкой приказал Мужчина.

И пошло-поехало. Приводя Франца утром на допрос, охранники сразу же усаживали его в специальное кресло и намертво закрепляли конечности прочными застежками. Это, впрочем, не означало, что его тут же начнут пытать: случалось, следователи не прикасались к нему по два-три дня кряду – а иногда терзали каждый божий день в течение недели (допросы проходили без выходных). «Расписание» пыток, таким образом, оставалось неясным, а вот в структуре задаваемых вопросов Франц разобрался довольно быстро. Сначала следователи требовали, чтобы он целиком отказался от своей версии событий и признался в убийстве двадцати трех заключенных, двух охранников и одного наставника. Допрос примерно на третий обвинение снизилось до убийства двадцати пяти человек; а Наставника – «следствие нашло возможным согласиться с вашей трактовкой событий» – убил, так уж и быть, сумасшедший 24-ый. Франц продолжал все отрицать, и на седьмом допросе Мужчина выдвинул версию, согласно которой 24-ый и Франц, находясь в преступном сговоре и попеременно пользуясь автоматом, уничтожили всех остальных на этаже. Таким образом, на Франца приходилась лишь половина всех злодеяний – а 24-ый покончил с собой от угрызений совести. Версия номер три стоила Францу двух дней побоев; после чего следователи снизили ставки до убийства четверых урок и Наставника (остальных заключенных и охрану уложил, вроде как, 24-ый). К тому времени Франц уже понял, что обвинения идут по нисходящей и, надеясь, что они сойдут на нет, стойко держался на своем. И действительно, следующим вариантом было обвинение в убийстве лишь четырех человек: Чирея, Моджахеда, Мордастого и 24-го (два допроса); а потом всего двоих – Наставника и 24-го. На этой версии следователи настаивали особенно долго (на Франце к тому времени не осталось живого места); и каково же было его разочарование, когда они вдруг вернулись к предыдущему обвинению в четырех убийствах. Худшие его догадки подтвердились еще через семь допросов – когда следователи опять начали толковать о пяти убийствах, и стало ясно, что они идут в точности по тем же самым вариантам, но в обратном порядке.

Сегодняшний допрос, как и два предыдущих, был посвящен разработке самой первой версии, согласно которой Франц истребил все население этажа поголовно.

Что будет после этого? Скорее всего, обвинения опять пойдут по нисходящей… а потом обратно по восходящей… и так далее – пока он не подохнет во второй раз.

(Оливия. Ну, что ты на это скажешь, Мальволио?)

И как только Францу удалось вытерпеть пытки так долго?!… Ему, изнеженному человеку, за всю предыдущую жизнь не испытавшему и милионной доли теперешних мучений… не знавшему ни физической боли, ни насилия, ни даже серьезных болезней! Неужели «краткий курс» бесчеловечности, пройденный им на Втором Ярусе, настолько облегчил адаптацию?

(Мальволио. Одно мне удивительно, Ваша Светлость, – что вы так восторгаетесь этим безмозглым негодяем…)

«Может, все-таки сказать им то, что они хотят услыхать?» – подумал Франц.

И тут же сам себе ответил: «Нет, не может».

Все было однозначно: как он прочитал в соответствующем томе Устава, наказание за одно убийство варьировалось от двух до десяти лет штрафных работ в особо вредных химических цехах. То есть, даже если он сумеет свести обвинение к «минимальной» версии (убийство Мордастого и 24-го), то приговор будет не менее четырех лет. Впрочем, в какой версии признаваться – минимальной или максимальной – большой роли не играло, ибо продержаться в живых на особо вредных химических более одного года было попросту невозможно. (Один раз их камеру по ошибке послали в особо вредный химцех, и Франц видел тамошних доходяг – харкающих кровью и покрытых гноящимися язвами.) Кстати сказать, инстинкт самосохранения у него уже почти атрофировался, и смерти, как таковой, он не боялся – хотя бы потому, что пережил ее один раз. При выборе решения стоило принимать во внимание физическое страдание, а не смерть, – так что относительно быстрая гибель от пыток во время следствия казалась предпочтительней. Некоторое время Франц даже подумывал, не прекратить ли все одним махом (напасть, например, на вооруженного охранника), но потом все же решил предоставить события их естественному ходу.

Имелась и еще одна причина, делавшая признание своей несуществующей вины для Франца невозможным. Причину эту он не мог сформулировать в ясных и простых словах – как и все остальное, связанное с Женщиной. Что-то, происходившее подспудно между ним и ей, исключало сдачу на милость победителя… Франц, впрочем, не слишком старался раскопать этот участок своей души – возможно, опасаясь обнаружить там какой-нибудь неприятный для себя сюрприз.

(Оливия…Да будет с нами то, что предначертано судьбою!)

Лежа на животе, Франц легонько пошевелил пальцами рук – после холодной примочки боль чуточку поутихла. (Ненавистный громкоговоритель захрипел апплодисментами; затем, после шипучей паузы, началось оркестровое вступление ко Второму Концерту Шопена.) Франц закрыл глаза и расслабился, стараясь не чувствовать жесткости лежанки; многократно передуманные мысли по одной умирали в его голове. Волчий оскал Второго Яруса начал тускнеть и терять отчетливость деталей… наконец, благословенное забытье затопило мир… Франц стал свободен.

Сны ему здесь не снились никогда.

Он проснулся от внезапной тишины, как в нормальной ситуации проснулся бы от внезапного шума: громкоговоритель не работал. Судя по самочувствию, спал Франц не более часа… ощущение тревоги под сердцем было в точности таким же, как тогда в карцере с двумя трупами на нижних полках. Он медленно сел на лежанке и прислушался.

Кто-то приближался по коридору к двери его камеры… забыв про дурноту и разбитые пальцы, Франц вскочил на ноги и прижался спиной к дальней от входа стене.

Звон ключей, лязг замка, скрип двери, вспыхнувший свет – в камеру вошла Женщина. За спиной у нее маячил охранник.

– На допрос.

Как всегда в ее присутствии, по спине Франца побежали мурашки… Почему Женщина пришла за ним сама, а не прислала, как обычно, охранников?

– Сколько сейчас времени?

Не соблаговолив ответить, она шагнула обратно в коридор (из кобуры на ее поясе торчала рукоятка пистолета – такого раньше не случалось ни разу). «А ну, выходи, зараза!» – гаркнул охранник, и Франц, не задавая более вопросов, подчинился. Втроем они прошли мимо второго охранника, привалившегося в безобразной позе к стене, и вошли в кабину подъемника. Обычно допросы происходили на одном из верхних этажей, но сейчас Женщина нажала (самую нижнюю) кнопку 64-го этажа. Франц поднял глаза и столкнулся с ее взглядом: Женщина улыбалась. Кабина остановилась – они вышли.