Читаем без скачивания Немец - Юрий Костин

Однажды их заставили оцепить площадь у Казанской церкви в центре Жиздры, куда согнали жителей на митинг. Представитель тыловой службы, одетый в длинное, до пят, кожаное пальто, говорил об ужесточении порядков в связи с активизацией террористической деятельности партизан. В оцеплении находилось много солдат СС и местных, служивших в полицейских подразделениях, из которых вскоре сформировали пользовавшийся впоследствии дурной славой 447-й карательный батальон Русской освободительной армии.

После митинга в городе появились первые виселицы. Многие солдаты хмурились и задавали друг другу вопрос: «Зачем все это?». Иные думали: «Нам нет никакого дела до этих полицейских историй». И наблюдали за происходящим с равнодушием и полным безучастием к судьбам обвиненных в нарушении режима и преступлениях против германской армии. Чрезвычайно сурово карали за воровство. Нейбах рассказал о нелепой смерти целой семьи, которую якобы расстреляли за то, что восьмилетний мальчик стащил со стола пачку сигарет, оставленную офицером СС в их доме.

Наступил март, за ним апрель, принесший долгожданную оттепель. Эта весна была не похожа на ту, что приходит в Ландсхут, но все же Ральф радовался такой перемене. Одновременно с приходом тепла он все чаще стал вспоминать про зимние злоключения, и у него созрел план.

Надо воспользоваться неожиданной передышкой перед отправкой на южный фронт, чтобы добраться до того злополучного места. Нужно откопать ящик и раскрыть, наконец, странную тайну, погубившую Грубера и Зигфрида.

Да, без помощника не обойтись. Надо поговорить с Отто. Эльзасец тоже надежный, но всерьез боится страшных рассказов на ночь, к тому же, все время комплексует насчет своего наполовину французского происхождения, что не добавляет ему уверенности в себе.

Греясь как-то днем на лавке у казармы, Ральф принял окончательное решение попросить у гауптмана увольнительную на один-два дня. Скоро на фронт, так что можно надеяться, что его отпустят.

Гауптман Вандель обитал в двух шагах от казармы в добротной двухкомнатной избе, с печкой и огромным кожаным диваном, который стоял у стенки, завешенной нелепым ковром с оленями. Он встретил Ральфа холодно.

—Мюллер,— выдержав паузу, произнес гауптман,— вы, часом, не родственник генерала Фридриха Мюллера? Нет? Жаль. Я служил под его началом в 3-м батальоне 105-го пехотного полка, когда он довел нас до Парижа. Кстати, генерала Мюллера только что перевели гтод Юхнов. Отсюда недалеко. Ладно… Что у вас? Да садитесь вы…

Ральф присел на кривой табурет, снял пилотку.

—Господин гауптман, я слышал, нас отправят скоро на фронт. Могу я попросить вас об увольнении на несколько дней?

—А зачем вам увольнение, ефрейтор? Вам и здесь разрешают бездельничать целыми днями. Разве не так?

—Так-то оно так, господин гауптман… Зимой, конечно, было… Но сейчас служба стала полегче. Но у меня в Хизне, где стоял наш дивизион, девушка осталась. Вот, хотел навестить, раз уж на фронт.

—А что, дома девушки нет?

—Дома?

—Дома, черт возьми! В Германии!

—А, дома… Дома была одна, но уже, наверное, про меня забыла.

—Все с тобой ясно, Мюллер. Послушай, даже если я тебя отпущу, ты не доедешь до Хизны. По дороге тебя убьют бандиты.

—Господин гауптман, я хотел попросить, чтобы вы отпустили со мной Отто Шульца.

—Сам он за себя что, боится попросить?— Гауптман нахмурился, пристально взглянул на Ральфа, вздохнул: — Честно говоря, ефрейтор, у меня есть приказ отправить в отпуск, домой, на десять дней, тех, кто получил ранения в бою и особо отличился. Всего надо выбрать пятнадцать человек. Наверное, действительно, скоро придется поработать на богов войны. И ты и Шульц можете оказаться среди этих пятнадцати.

Мюллеру захотелось расцеловать усатого Ванделя, а потом со всех ног помчаться в казарму, отыскать Отто и все ему рассказать. Но Ральф сдержал себя. К тому же, ему стало немного стыдно перед покойным Зигфридом, ведь именно под предлогом того, чтобы предать земле бренные останки несчастного друга и разгадать тайну, ставшую причиной его смерти, Ральф собирался в увольнение, а, точнее, в опасное путешествие по проселочным дорогам.

Но как он мог отказаться от возможности побывать дома, повидаться с родителями, может быть, увидеть Анну, выпить кружку настоящего пива! Боже! При мысли о пиве, к которой примешивались смелые мечты о вечерних встречах с соседкой у моста через Изар, Ральф сдался.

—Господин гауптман… Это большая честь… Я…

—Что, уже забыли свою деревенскую русскую? Непостоянство, ефрейтор, нехорошая черта. Но вы молоды и еще сумеете от нее избавиться. Если, конечно, захотите. Хорошо, к делу Через пару дней я выдам вам отпускное свидетельство. Вы отправитесь на станцию Зикеево, откуда должен уходить поезд в сторону Брянска. Дальнейшие инструкции получите перед отбытием в отпуск. Ваши десять дней начнутся по прибытии в город Недригайлов, где вы отметите свидетельство у начальника станции. Все ясно?

—Так точно, господин гауптман. Спасибо вам. Я очень…

—Свободны, ефрейтор.

Не помня себя от внезапно свалившегося на голову счастья, Ральф бросился к зданию казармы.

Через два дня полтора десятка германских солдат, в стерильной форме и сапогах, начищенных так, что в них отражались высокие весенние облака, провожаемые завистливыми взглядами товарищей, отправились на станцию Зикеево. Им предстояло пройти десять километров, чтобы сесть в эшелон, который доставит их в Брянск, а там уже каким-то образом они попадут в Винницу, затем, через Львов — в Польшу, где нет настоящей войны и откуда уже до родины рукой подать.

На станции выяснилось, что эшелон задерживается. Отпускники отметили документы у начальника станции и терпеливо просидели на платформе до темноты. Курили, разговаривали без умолку, вспоминали смешные истории. Утром стало не до смеха. Все понимали: одна отпускная ночь пропала безвозвратно. Причем, никто из железнодорожного персонала и охраны не горел желанием объяснить, в чем дело.

Поезд появился к обеду следующего дня, как раз в тот момент, когда грубость и черствость начальника станции, который с безразличием распивал кофе с русскими в своей будке, чуть не спровоцировали нетерпеливых солдат на неуставные действия.

—Тебе сегодня повезло, тыловая сволочь,— проворчал Отто, когда группа отпускников проходила мимо будки начальника.— Еще пара часов, и я бы подметал платформу твоей холеной физиономией.

Ральф рассмеялся. Наверное, впервые за последний месяц он веселился от души. Зажили раны, новые друзья помогли позабыть острое чувство одиночества, засевшее в сердце после нелепой гибели Зигфрида.

Вагон, куда они загрузились, был начисто лишен удобств. Сидеть пришлось на покрытом неплотным слоем несвежей соломы полу. Хорошо, хоть, имелась небольшая печка да нечто вроде туалета в огороженном фанерными щитами углу. Впрочем, им еще повезло. В соседних вагонах пассажирам пришлось путешествовать в обществе домашнего рогатого скота.

Так ехали до Брянска, откуда поезд направился на юг, через Украину. Несколько дней спустя они прибыли в Недригайлов.

Оказалось, в этом городе формировались целые «отпускные составы». Минимум 2000 человек ожидали здесь отправки на запад. Станция разделилась на два мира. В одном царило необычайное для военного времени оживление. То тут, то там слышались песни. Два солдата из «Великой Германии» собрали целую толпу зрителей, умело импровизируя на гитаре и губной гармошке. Здесь знакомились, курили, из уст в уста передавали армейские истории, перевирая имена, названия мест и выдавая за факты фантастические вещи.

В другом тишину нарушали стоны тяжелораненых, которых на носилках доставляли к стоящим под парами составам.

Отто и Ральф три часа проторчали в очереди, чтобы, наконец, попасть в кабинет коменданта. Но прежде им пришлось пройти через дотошную и довольно унизительную процедуру проверки, которую выборочно проводила местная жандармерия. Здесь, в спокойном тыловом районе, где был относительный порядок, жандармы имели больше власти, чем там, где рвались русские снаряды и лилась кровь. Казалось, они отыгрывались на прибывших с фронта за презрение к полиции, которое фронтовики с большим трудом пытались скрыть. На глазах у Ральфа двое жандармов остановили пожилого солдата и устроили взбучку за, как им показалось, неопрятный вид.

—И что такого?— спросил с удивлением солдат.

—А то,— ответил ему жандарм,— что отсутствие дисциплины есть настоящее предательство. Посмотри на свой китель, на свои сапоги! И почему ты без головного убора?

Солдат повысил голос, сказав им что-то вроде «я не в прачечной отсиживался, а полгода дрался под Москвой и на Кавказе, и не позволю так со мной разговаривать».