Проснулась разбитая, проспав все на свете.
Не успев как следует причесаться, сделать зарядку и позавтракать, умчалась в медсанбат.
И все равно опоздала.
Работала рассеянно, с ошибками.
Вечером взяла себя в руки.
Ну что, собственно, произошло? Ну, увидела интересного парня. А потом узнала, что парень маменькин сынок, трус, боится прыгать с парашютом и ей, Тане, надлежит участвовать в педагогической операции по спасению этого парня.
И отлично. Во всяком случае, причин для переживаний нет. Пусть переживает Ручьев в предвидении прыжка. Или Копылов, ожидая, чем кончится его затея.
Но не она.
В конце концов успокоилась окончательно. «Вспышка гриппа», как выразилась Рена, прошла.
И вот однажды, направляясь ясным осенним утром в медсанбат, Таня встретила Ручьева.
Румяная, свежая, бодрая, элегантная в своей шинели офицерского сукна и сверкающих сапожках. Таня оказалась в более выгодном положении, чем Ручьев.
В промасленном, старом комбинезоне, он тащил тяжелые, неудобные аккумуляторы. Весь раскраснелся, пот заливал глаза, сапоги скользили, чертовы аккумуляторы сползали и вырывались из-под связывавших их веревок.
В тот момент, когда, проклиная старшину с его дурацкими заданиями, дворников, которые не сметают скользкие опавшие листья, завод, где делают такие нелепые аккумуляторы, фабрику, где шьют столь неудобные комбинезоны — словом, все на свете, грязный, злой Ручьев остановился перевести дыхание, перед ним. «как мимолетное виденье, как гений чистой красоты», предстала Татьяна Кравченко. Красивая, счастливая, далекая от его солдатских бед и забот. Та самая, встречу с которой он никак не мог забыть.
Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом, не говоря ни слова, Ручьев вытер рукавом пот со лба и, наклонившись к аккумуляторам, тяжело взвалил их на плечи.
Он пошел своей дорогой, осторожно переставляя ноги, боясь поскользнуться на мокром, устланном желтыми листьями асфальте.
А Таня смотрела ему вслед. Ей вдруг стало его так пронзительно, так жгуче, по-бабьи жалко, что перехватило дыхание. Ругая себя последними словами за слезливость, глупость и миллион других грехов, она продолжала путь. Одно Таня знала точно — она сделает все, чтоб Ручьев совершил прыжок с парашютом, больше того, она сделает из него спортсмена. Он еще им всем покажет! Он не только прыгать будет, он еще чемпионом станет, рекорды установит! Он...
И у нее стало легче на душе.
Следующая встреча Тани и Ручьева едва не оказалась для них последней.
Произошла она в воскресный день в клубе.
Копылов и Васнецов отправились в городской Дом офицеров на читательскую конференцию, где, как и следовало ожидать, собрались выступить с прямо противоположными оценками обсуждаемого романа. Рена прихворнула. И Таня, оказавшись в одиночестве, отправилась смотреть детектив.
Наконец сеанс кончился, зрители стали неторопливо расходиться.
С темного неба небрежно слетал мелкий дождик, смешанный с первым жиденьким, мокрым снегом.
Белые шары фонарей равнодушно взирали на эту сырую крупу, затемнившую асфальт, рябившую лужи. Люди поднимали воротники пальто, ежились в плащах, потели в пальто и шинелях. Женщины досадливо оглядывали ноги, считая грязевые брызги на икрах.
У Ручьева была увольнительная. Утро он провел в городе на почтамте, пытаясь дозвониться в Москву. Но, как всегда бывает в таких случаях, линия не работала.
Пошел в клуб. Сеанс кончился, а до конца увольнения еще оставалось много времени. Куда идти?..
И тут он заметил Таню. Она стояла одна у фонаря и смотрела в его сторону. Видела ли она его? Он был в тени.
На ее светлых, непокрытых волосах водяная крупа сверкала мелкими бисеринками, воротник штатского плаща был поднят, руки она держала в карманах и не двигалась. Минуту Ручьев тоже оставался неподвижным, потом глубоко вздохнул. словно собрался лезть в холодную воду, и решительным шагом пересек улицу.
— Здравствуйте, Таня, — сказал он тихо и протянул руку.
Она не удивилась. Только спросила:
— Вам кто сказал, как меня зовут?
— Ваш рентгенолог, тогда...
— Ах да, верно. А вы Ручьев — тринадцатый?
— Я ж вам говорил, что не суеверный.
Таня подняла лицо к неприветливому небу, поморщилась, спросила:
— Прово́дите?
— Провожу.
— У вас увольнительная? До каких? — забеспокоилась Таня.
— Не волнуйтесь. Времени много.
— Ну тогда пошли, — сказала она и решительным жестом взяла его под руку, — я вас чаем угощу.
Первую часть пути по пахнущим мокрой корой улицам, под облетевшими, голыми деревьями прошли в молчании.
— Вы почему стали десантником? — неожиданно спросила Таня.
— Надо же было куда-то идти. — Ручьев отвечал не торопясь. — Я решил, что больше всего подхожу в ВДВ.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Ну, спортсмен... и вообще характер такой...
— Какой? — оживилась Тапя. — Какой у десантников характер?
Ручьев по отвечал.
— Вы что, любите приключения, трудности? — настаивала Таня, — Вы. наверное, смелый парень?
— Не жалуюсь. — В голосе Ручьева звучало самодовольство.
Таня нахмурилась, но он не заметил этого.
— А с парашютом прыгать не боялись? Первый раз? У вас, в гражданке были прыжки?
— Не было, — попытался уклониться Ручьев.
— И не боялись первый раз? — Таня напряженно ждала ответа.
После недолгого молчания Ручьев сказал:
— Нет, не боялся, — и сразу заторопился словами: — А чего бояться? Столько тренировались, пробовали, прикидывали, с вышки прыгали. Ничего особенного, подошел к двери и бух! Только глаза закрыл. Приземлился нормально...
— А... — сказала Таня. Она незаметно высвободила руку, будто поправить волосы.
— Скажите. — Ручьев поспешил переменить тему разговора. — а как вот вы, девушка, и не боитесь совершать всякие там рекордные прыжки и ночью, и с большой высоты?..
— Привыкла, — Таня говорила сухо, но он по-прежнему ничего не замечал.
— А первый прыжок? Боялись?
Таня усмехнулась.
— Я-то действительно ничего не боюсь. — она посмотрела в глаза Ручьеву, — кроме мышей. — добавила она. — Вы не боитесь мышей?
— Мышей? — удивился Ручьев. — Почему их нужно бояться?
— Ну не знаю, — Таня пожала плечами, — Мне, например, непонятно, как можно бояться прыгать с парашютом, а вам непонятно, как можно бояться мышей. У каждого свое...
Ручьев насторожился. Но мысль, что Таня знает его позорную тайну, не приходила ему в голову.
— Да, конечно. Вам поправился фильм?
— Вы считаете, он может кому-нибудь поправиться?
