— Точно, — произнес он затем.
А потом рассказал мне как бы мимоходом запавшее ему в душу воспоминание Однажды, уже взрослым и достигшим положения писателя, Эдуард пришел к матери с газетой.
— Здесь и про меня пишут, — как бы безразлично сказал он ей.
Лицо матери прояснело:
— Ругают?
— Нет, наоборот, хвалят и прославляют, — с энтузиазмом ответил Эдуард.
И тогда уже распространившуюся по лицу матери радость как корова языком слизнула.
Этот случай Эдуард не забывал никогда. Мать желала своему сыну плохого. Что это за мать такая? Однако на этом разговор о матери тогда закончился и не возобновлялся долгое время. Говорить о неприятных вещах Эдуард, на самом деле, до сих пор не любит. Он, кажется, думает, что когда ворошишь воспоминания, те же самые старые чувства сразу всколыхнутся и оживут. Конечно, можно было бы посоветовать, можно было бы сказать, что через все пережитое следует пройти еще раз, проговорив, и только тогда от него избавиться. Но сказать легко. Едва ли это изменит ситуацию.
5
Были с детством Эдуарда связаны и другие, не только мрачные воспоминания. Даже серый день проясняется, когда солнце начинает рассеивать туман. И в голосе сразу появляется более светлая нотка:
«Любил ли я жизнь? Черт его знает. Сейчас мне вспоминается из детства все неприятное, но тогда я радовался, увлекался и был здоровым».
На такое настроение влияло и все то, что было вокруг, прежде всего товарищи. Их хватало:
«Весь огромный двор жилмассива на Кутузовском проспекте был переполнен детьми. В углу девочки прыгали через скакалку и в классики. Девочки рисовали мелом на асфальте квадраты. Они также с удовольствием играли в штандер, где в воздух бросали мяч и выкрикивали имя Маши, Насти, Веры или Любы. Девочке, имя которой выкрикнули, нужно было поймать мяч и попасть им в кого-нибудь из убегающих. Если она попадала, той приходилось в свою очередь ловить брошенный в воздух мяч. И так игра продолжалась.
В другой стороне играли в волейбол через протянутую веревку для сушки белья. Где-то играли в прятки и в палочки. У стены азартно резались в пристенок. А в самом темном уголке самые старшие ребята надували дымом презервативы, завязывали из веревочками и выбрасывали шары на проспект».
Игры, знакомые и мне. Палочки известны и в Финляндии — тут сначала, топнув ногой, подкидывали двенадцать палочек в воздух, и только когда их соберешь, можно было отправляться искать спрятавшихся. Здесь эта игра называется kaksitoista tikkua laudalla (двенадцать палочек на доске).
Да и презервативы в Каллио были, им дивились, но дымом все-таки не заполняли.
Учеба в школе у Эдуарда шла обычно с хорошей успеваемостью. Особенно в начале у него не было никаких особых сложностей. Когда силы духа заканчивались, Эдуард с удовольствием прибегал и к кулакам:
«Я рос маленьким драчливым мальчишкой. Помню из первого класса такой случай. Одна женщина сама приводила своего сына в школу. Часто она при сыне бранила меня за то, что я лез к мальчишке.
Мать сказала сыну:
— Как это ты не справишься с такой мелюзгой. Покажи ему!
Мальчишка храбро бросился к драку со мной, но после короткой потасовки опять с ревом убежал к матери».
Так случалось часто. Эдуард был рослым и крепким. Этому и тому, что позднее успевал в школе, возможно, и обязана часть того чувства собственного достоинства, с помощью которого будущие трудности чаще всего преодолевались или брались под контроль. И даже в момент поражения Эдуард стоял с высоко поднятой головой. Ему знакома вся гамма переживаний и в этой области: Эдуард успел испытать и успехи, и неудачи, а в 1980-х годах — особенно последние. Но и тогда он не уступал. Я называю такую позицию «каллиоский пацан» (Kallion kundi). Что означает: если знаешь, что прав, то не следует уступать, как бы ни били, ни дразнили, ни пытались подчинить и ни подавляли. Нужно стоять с высоко поднятой головой до последнего удара. И даже после него, каким бы избитым ни был. Если не ради иного, так ради своей души.
Возраст, правда, смягчает уже нанесенные удары, свои и чужие.
Бывает, что находится кроме всего прочего и третья возможность: медленное отступление в сторону, подальше, при взгляде оттуда все, прежде такое важное, начинает тускнеть и покрываться туманом, меняется весомость и значимость вещей.
Завоеванное при помощи кулаков положение в жизни Эдуарда продолжалось не бесконечно:
«Вплоть до пятого класса я был одним из самых больших ребят в классе. А потом пацаны начали быстро расти и крепнуть, особенно после летних каникул. Они становились сильнее меня, и так вышло, что из лидеров класса я скатился в касту пониже.
Эта перемена больно меня задела.
Однако я опять поднялся обратно на вершину».
Последнее предложение Эдуард написал по-видимому с удовольствием. А почему бы и нет: свергнутый с престола лидер вернулся к власти, хотя бывшие мастера никогда не возвращаются, как, по легенде, утверждали в боксе тяжеловесов. Но для этого нового восхождения нашлись целых две отдельных причины. Обе были обусловлены случайностью, которая самым первым делом привела Эдуарда к книгам и особенно к математике — математике, которую он понимал не всегда:
«Интерес к учебе начался в седьмом классе. Поблизости от нашей школы находилась церковь, которая как церковь не использовалась; там хранились всякие стройматериалы. Но на чердаке церкви лежали старинные бумаги: свидетельства о смерти людей, похороненных на церковном кладбище. Это были хорошо сохранившиеся печатные бланки со старорусскими заголовками, а вписанные чернилами имена людей уже почти выцвели. Вместо них мы вписывали имена тех учителей, которых не любили.
Однажды, в один из этих походов, я упал с чердака и сломал ногу. Угодил в больницу на долгое время и испугался, что останусь на второй год. Я попросил мать принести в больницу учебники. И затем начал совершенно самостоятельно их изучать. Случилось так, что они уже не казались особенно ужасающими. За два месяца я прочитал книги от начала до конца и понял прочитанное.
С тех пор в начале каждого учебного года я сразу от начала до конца прочитывал учебники по математике и физике. В результате я начал успевать по математике, физике и химии действительно хорошо, участвовал в математических олимпиадах и стал гордостью школы».
Это приводило, разумеется, только к хорошему. Но не без ложки дегтя.
«Поскольку я знал теперь предмет порой лучше учителей, на уроках я ленился, спорил с учителями и прибавлял им седых волос».
Конфликт с учителями становился все острее, пока новый, подобный случайности поворот во многих смыслах спас Эдуарда и действительно изменил его:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
