Читаем без скачивания В субботу рабби остался голодным - Гарри Кемельман

— Ну конечно, вы нам нужны как раввин. С нами уже ездили раввины, и многие из них давали потом свидетельские показания.

Рабби пожал плечами.

— У нас нет церковной иерархии в области пропаганды веры. Я смотрю на ситуацию так, другие раввины, возможно, иначе. Одни считают это своим долгом духовного лидера конгрегации — в силу мышления, которое они переняли, между прочим, у вас, христиан, или навязанного им их конгрегациями. Другие так движимы сочувствием к неграм, что и не пытаются соотнести свою человеческую и гражданскую позицию со своим положением раввина. Откровенно говоря, так, может быть, и лучше.

— Тут я вас совершенно не понимаю.

— Люди разные: одни тихие, другие штурмуют баррикады. Боюсь, что я отношусь к тихим, хотя и признаю, что мир, вероятно, меняют именно другие, агрессивные. Я уважаю вас за то, что вы делаете, Питер, и уважаю других. Но что касается моего личного, физического участия в этой борьбе, то ввязываться в нее я вижу не больше необходимости, чем ехать в Южную Африку и помогать неграм там. Так что если бы я это сделал, это диктовалось бы какими-то второстепенными соображениями, вроде того, которое выдвинули вы: обеспечить себе престиж в глазах своей конгрегации. А это было бы лицемерием.

— Но речь ведь не только о том, чтобы помочь неграм Юга, Дэвид. Это какое-то новое ощущение, новый дух, который возник в церкви — в вашей церкви так же, как и в моей, — и мы не должны дать ему умереть. Церковь выходит из своей традиционной скорлупы. В ней пробуждается новая жизнь. Она отказывается от своих самодостаточных молитв и псалмопений и выходит на автострады и проселочные дороги, к людям — чтобы служить им, чтобы помочь им реализовать себя. Движение за гражданские права борется не только за негров, но и за самое церковь. Вот почему это касается всех ее служителей — и священников, и раввинов, и пасторов.

— Нам это не в новинку, Питер, — спокойно сказал рабби. — Мы занимались этим несколько тысяч лет — фактически с тех самых пор, как приняли Второзаконие и эту заповедь: «Шесть дней работай… а день седьмой, суббота, — Богу, Всесильному твоему: не совершай никакой работы ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни бык твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришелец твой, который во вратах твоих, чтобы отдохнул раб твой и рабыня твоя, как ты». Вы, христиане, расстались с нами две тысячи лет назад, когда устремили свой взгляд к Небесам. Для вас небольшое страдание здесь, на земле, не так уж важно, потому что в сравнении с бесконечностью загробной жизни земная жизнь — всего лишь ничтожный миг. Мы же всегда находились в гуще этой земной жизни со всеми ее несправедливостями. Так что, наверное, можно сказать, что мы с самого начала участвовали в Движении за гражданские права.

— А вы ничего не потеряли в ходе этого, Дэвид?

— Например?

— Например, воодушевления, которое двигало блаженными и святыми; вдохновения жизни, посвященной Небесам и Богу, — жизни горстки людей, которые своим примером чуточку приближали людей к ангелам.

— Да, наверное, но мы считали, что оно того стоит. А теперь, похоже, и вы, христиане, пришли к этому.

Глава XXV

— Окружной прокурор мною недоволен, — сказал Лэниган, заехав к Смоллам по пути домой. — И вами, рабби, кажется, тоже.

— Что я такого сделал?

— Окружной прокурор не прочь пойти в суд с ясным делом и выиграть его — так же, как бейсболист не прочь сделать меткий удар. Но вывалить ему вот такое дело об убийстве — без подозреваемых и без уверенности, что мы вообще найдем убийцу, — нет, такого он не любит. Поэтому он недоволен вами. А мною он недоволен, так как считает, что я тут схалтурил: не предположил возможность убийства и не принял обычных мер предосторожности с отпечатками пальцев и…

— Но ведь отпечатки пальцев были стерты.

— На переключателе света — да, но есть еще руль, ручки дверцы, ручки на двери гаража. Казалось бы, если убийца не забыл стереть отпечатки с переключателя света, то сотрет и остальные, но это не обязательно. Просто удивительно, как часто они дают маху: заботятся о всяких мелочах, а на самых очевидных вещах прокалываются. Если бы мне пришло в голову, что это может быть убийство, я бы отнесся к делу иначе. А я должен был учесть такую возможность. Боюсь, что пока в этом деле я выгляжу не очень хорошо.

— Тем лучше будете выглядеть, когда найдете виновного, — сказала Мириам.

— Не так это просто. Это дело не совсем типичное.

— Что вы имеете в виду? — спросил рабби.

— В каждом преступлении есть три главных пункта, три направления расследования, если хотите. Это орудие, это возможность, и это мотив, — перечислил Лэниган по пальцам. — И там, где они сходятся, — там и ответ. В данном случае что было орудием убийства? Машина. Это значит, что всякий, кто умеет водить машину, мог иметь доступ к этому орудию. А если брать шире, то ему даже не надо было уметь водить.

— Боюсь, тут я вас не понимаю.

— Ну, скажем, Хирш заехал в гараж и там отключился. Любой проходящий мимо, увидев его, мог просто опустить дверь гаража — и готово.

— Но тогда Хирш был бы за рулем, а не на месте пассажира, — возразил рабби.

— Да, верно. Ну, хорошо, пусть убийца — или сообщник — это кто-то умеющий водить машину. Все равно получается масса народу. Так что рассмотрим теперь возможность. Учитывая доступность орудия, это мог сделать любой, кто был в тот момент возле дома Хирша или проходил там около восьми часов вечера. — Лэниган усмехнулся. — Это вроде как исключает ваших, рабби. Им просто повезло, что был Йом-Кипур и все они были в синагоге. Это обеспечивает им коллективное алиби.

Рабби вяло улыбнулся.

— Итак, переходим к мотиву. С этой точки зрения случай особенно тяжелый, потому что для этого убийства, понимаете ли, не нужно особых мотивов.

— Почему это?

— Потому что для него не требуется ни тщательного планирования, ни особого хладнокровия. Вот смотрите. Предположим, вы видите тонущего человека и, хотя вы хороший пловец и вам ничего не стоит доплыть до него, вы просто отворачиваетесь. Понимаете, что я имею в виду? Для того чтобы утопить человека умышленно, нужны решительность и хладнокровие, и вы пойдете на это только в том случае, если ненавидите его или имеете все основания желать ему смерти. Но просто отвернуться — для этого достаточно всего лишь испытывать к нему антипатию. Зачем мне надрываться, скажете вы, особенно если без него жить станет легче?

Возьмите меня, к примеру. Я считаюсь вполне приличным, законопослушным гражданином, хорошим мужем и отцом, и даже те, с кем я сталкиваюсь по службе, — преступники и правонарушители — отзываются обо мне как о человеке справедливом и честном. Но и мне нет-нет, да и придет в голову мысль…

— Это со всеми случается.

— Вот именно. Важно не то, что ты думаешь, а то, что ты делаешь. Но что, если возможность сделать нечто в этом роде представляется как раз тогда, когда эта мысль приходит мне в голову, и это не требует от меня ни большого риска, ни даже реальных действий? Все, что нужно — это просто отвернуться, то есть вместо того чтобы что-то сделать, не делать ничего. Понимаете, что я имею в виду, рабби?

— Да, я улавливаю вашу мысль. Вы хотите сказать, что для подобного убийства — почти случайного и совсем не трудного — не требуется глубокого умысла.

— Именно.

— И что это вам дает?

Шеф пожал плечами.

— Чертовски мало для того, чтобы двигаться дальше.

— А что, если дать эту историю в газеты? Может, что-то выплывет.

Лэниган покачал головой.

— Боюсь, что с этим придется несколько дней подождать. Окружной прокурор считает, что мы выйдем на что-то, только если будем держать все в секрете.

— Значит, у вас все-таки есть какая-то версия?

— По-настоящему нет. Идея Бима? Прокурор считает, что ее стоит проверить. И, заметьте, на основании простой логики это можно допустить. Он вбил себе в голову, что это сделала вдова. Почему? Потому что в этом случае его компании не придется выплачивать страховку. Его довод состоит в том, что она, насколько нам известно, — единственная, кому это выгодно. Во-первых, она становится богаче на пятьдесят тысяч долларов, а во-вторых, избавляется от мужа, который не только годится ей в отцы, но и во многих других отношениях не подарок.

— Она вышла за него, когда он был алкоголиком. Что же, Бим считает, что теперь, когда он по крайней мере отчасти исправился, он стал менее подходящим мужем?

— Я только передаю вам его мысль, рабби. И это еще не все. Он считает, что вся эта история с похоронами на еврейском кладбище по иудейскому обычаю была с ее стороны просто спектаклем — чтобы продемонстрировать свою преданность, вроде того как женщины падают в обморок или рыдают, когда знают, что на них смотрят. Бим думает, что если бы тут все было чисто, она не стала бы хлопотать о погребении на еврейском кладбище, потому что Хирша при жизни это совершенно не волновало.