Читаем без скачивания Самый завидный подонок (ЛП) - Мартин Анника

Вот как он это называет. Иногда мне нравится его жаргон.

Мы направляемся к «грузовому лифту», который не похож ни на один лифт, на котором я когда-либо ездила или хотела бы ездить.

Генри нажимает кнопку, прикрепленную к металлической катушке. Раздается визг и грохот, и наш транспорт прибывает.

— Давай же.

Мы заходим внутрь, и он поднимает нас вверх через кажущуюся бесконечной бетонную колонну, которая была бы совершенно темной, если бы не брызжущий временный свет, прикрепленный сбоку.

Страх пронзает меня во время долгих вспышек, когда я думаю, что свет может погаснуть: я не была готова к тому, насколько это будет похоже на колодец, не часть кабины, а то, как темно, и то, как мы закрыты темно-серыми стенами, и невозможно увидеть свет высоко вверху.

Я придвигаюсь поближе к Генри. Я так долго была напугана в этом колодце. Боялась умереть. Боялась позвать на помощь. Боялась, что Денни и его друзья ищут меня, боялась, что они доберутся до меня первыми, но так сильно хотела выбраться. Боялась этих звуков. Но больше всего я боялась темноты. Я сидела, свернувшись в маленький комочек. Я говорила себе, что если стану совсем маленькой, то даже темнота не сможет меня найти.

Лифт поднимается целую вечность, и я придвигаюсь еще ближе, наслаждаясь близостью Генри, его силой. Я говорю себе, что он просто продавец пылесосов, и он здесь не для того, чтобы я чувствовала себя в безопасности.

— Вики, — говорит он.

Я беру себя в руки. Он заметил, что я веду себя как ненормальная?

— Что?

— Ты снова будешь меня нюхать?

Я улыбаюсь:

— Просто немного трясет.

— Я забыл, что ты к этому не привыкла. Ты в полной безопасности, — он обнимает меня за плечи. — Лучше?

Я не знаю, что лучше — его рука вокруг меня или заявление о безопасности.

— Лучше, — говорю я.

— Я бы не посадил тебя сюда, если бы это было небезопасно. Я бы не стал этого делать.

Я киваю. Теперь это не лифт, это он делает странные вещи с моим телом. Его защита. Словно я одна из его людей.

— Но если ты хочешь понюхать меня, то можешь.

Я не хочу его нюхать. Я не хочу, чтобы теплая тяжесть его руки была такой приятной. Я хочу, чтобы он перестал заставлять меня чувствовать себя живой и счастливой. Я не хочу чувствовать душевный подъем, когда наши взгляды находят друг друга через переполненную комнату. Я хочу, чтобы он не восхищался Вондой во мне.

Я хочу, чтобы это не ощущалось так невероятно.

Я наклоняюсь ближе, крадя то, что мне не принадлежит. Моя голова не совсем на его плече — это трудно сделать, когда на тебе каска. Но близко к этому.

Он убирает прядь волос с моего плеча. Костяшки его пальцев касаются моего подбородка. Его прикосновение — как перышко. Едва ощутимо.

Но энергия пронзает мою кожу, распространяясь снаружи в виде ожога, как теплые пальцы, согревающие холодные, отдаленные части меня.

Я борюсь с желанием повернуться лицом к его руке.

— Ты выглядишь горячо в этой каске, — говорит он.

— Ты просто так это говоришь.

Но когда я поворачиваю голову, его взгляд темнеет. Тяжелеет.

Его голос понижается до рокота:

— Я не просто так это говорю, Вики.

О, я хочу поцеловать его. И, во всяком случае, шахта лифта, похожая на колодец, должна напоминать мне, почему у меня аллергия на богатых, влиятельных мужчин.

Его взгляд падает на мои губы. У меня колотится сердце.

Лифт со скрежетом останавливается.

Меня трясет, когда мы выходим на открытое пространство на двенадцать этажей выше Бруклина. И дело тут не в страхе.

Голубое небо парит над нами, и массивные бетонные столбы окружают нас, вытягиваясь вверх. Цепи со звеньями больше моей головы свалены в груды, а вокруг — нагромождение дерева и массивных металлических штуковин, похожих на странные Лего.

Я прохожу к дальней стороне к квадратной колонне. На бетонной поверхности — яркие каракули из баллончика. Не из 1970-х, а более современные. Здесь все новое. Необработанное.

Я касаюсь оранжевых каракуль, как будто это более увлекательно, чем королевские дети Англии, но на самом деле мне нужно находиться подальше от него, потому что я трепещу от ощущения его руки на моем плече. Невозможности когда-либо влюбиться в него. Думать, что он влюбится в меня.

Он подходит ко мне вплотную.

Я веду себя так, словно прослеживание изгибающейся линии пальцем ноги имеет неотложное значение.

— Словно Джексон Поллок прошелся здесь краской из баллончика.

— Вообще-то, это послание. Оно сообщает электрикам, где расположены провода сигнализации.

— Как ты можешь это читать? — спрашиваю я.

Он опускается на колени рядом со мной, и его темный пиджак натягивается на его крепких руках, когда он указывает на разные части.

— Это ориентировка. Вот здесь — просто замеры. Тот факт, что они оранжевые, означает любой вид телекоммуникаций, но это, безусловно, сигнализация.

Безусловно, думаю я. — Такой строительный ботаник.

Я стою, подавляя желание провести руками по его плечам, чтобы ощутить упругость тонкой ткани на крепких мускулах.

Он поворачивается и смотрит на меня, щетина на подбородке блестит на свету. Мое сердце застревает в горле.

Я заставляю себя снова посмотреть на каракули.

— Тебе об этом поведал цвет?

— Точно так же, как ты видишь на улице.

— Вы все тайно общаетесь друг с другом?

Он встает:

— Желтый — природный газ. Красный — электричество. Синий — вода.

Его близость действует на меня как наркотик. Мой взгляд падает на его губы, и я вздрагиваю.

— Тебе холодно?

Я не замерзла, но он снимает пиджак и набрасывает его на меня, обвивая мои плечи, и мне это очень нравится. Мне нравится, какой он теплый и мягкий. Мне нравится, как он поправляет пиджак, словно заботится о моем комфорте.

Я говорю себе, что его забота обо мне — иллюзия. Желаемые, волшебные, нелепые мысли.

Древние люди думали, что звезды образуют изображения лучников, медведей и гигантских ковшей, но можем ли мы быть честными хотя бы на мгновение? Это просто звезды. Они не образуют картинок, сколько бы глупых диаграмм вы не строили. Как самая глупая головоломка на свете.

Вот что я делаю с симпатией Генри. Рисую картины, которых там нет. Сложные схемы того, как он хочет меня. Но это кажется таким реальным.

Он плотно закрывает лацканы пиджака, его теплое дыхание обдает мой лоб.

— Я так рад, что ты смогла это увидеть.

Его нежный взгляд обжигает мою кожу. Будто он действительно смотрит на меня. А потом он улыбается.

Его глаза сверкают. Появляются неровные ямочки. Это улыбка Генри. Настоящая улыбка Генри.

Я вытягиваю руки из кокона пиджака и хватаю его за мягкую, теплую рубашку, притягивая его к себе.

Я целую его.

Бум. Он углубляет поцелуй. Мой поцелуй был мягким, но его — грубый и дикий. Другой рукой он обхватывает мою щеку, кончики пальцев дрожат от энергии там, где они касаются моей кожи.

— Вики, — урчит он. Он оттесняет меня назад к массивной бетонной колонне.

Каска падает мне на глаза.

— Нет, нет, блядь, — хрипит он, срывая ее с моей головы и перекидывая через плечо.

Потому что он хочет меня видеть.

Где-то позади нас раздается шлепок и более мягкий шлепок, когда каска останавливается. Я едва слышу его из-за бешеного стука пульса в ушах.

И я хочу его так сильно, что меня трясет.

Он сжимает мой хвост в кулак. Мое дыхание прерывается, когда его пальцы скользят вверх по моему горлу, к нежной нижней части подбородка. Его прикосновение обжигает меня.

— Генри, — говорю я, дрожа всем телом.

— Мне чертовски нравится видеть, как мое имя срывается с твоих губ, — его голос прерывается.

Я беззвучно произношу его имя: Генри. И снова, Ген…

Он не дает мне договорить. Мои губы все еще открыты, когда он целует меня, отчаянно, с яростью тысячи бессмысленно кружащихся звезд.