– Да.
– А сморчок свой в нее совал?
Он говорил тихо, и я сомневалась, что верно его расслышала, так что сумела осознать смысл его вопроса лишь спустя минуту.
– Нет. – Этого я точно заявить не могла, но меня в очередной раз изумило разнообразие названий, которые мужчины дают своему органу. Я уже узнала не меньше дюжины таких слов.
– И почему же?
– Э-э…
– Не предлагали тебе?
– Вроде того, – пришлось согласиться, и улыбка, которую я все это время пыталась сдержать, растянула мне рот. Я так не веселилась с тех пор, как обогнала Финеаса в знаменитом состязании по бегу.
Биб понурился, уткнув подбородок в грудь.
– Вот и я этого не делал. Но мечтаю об этом. Я слыхал, что при этом ты словно в рай попадаешь, хоть и ненадолго, – тоскливо прибавил он.
Я буркнула что-то неопределенное: желание смеяться над Бибом сменилось искренним сочувствием. Он казался таким несчастным.
– И это меня пугает, – прибавил он.
Я застыла, уверенная, что он поведает мне о совокуплении что-то такое, чего я не хотела знать. Но я это заслуживала.
– Боюсь, что так и умру, не узнав, каково это, – мрачно признался Биб. – У меня сегодня весь день странное чувство.
Все мое веселье мигом рассеялось, и демон, сидевший у меня на плече, улетел. Я посмотрела вверх, в черное небо, оглядела окружавший нас лес, пытаясь подобрать слова, чтобы его утешить. Ощущение было странное. Все мои действия сопровождал страх, но не тот, который испытывали мои сослуживцы. Нет, их страхи – предательства, смерти, страданий – я тоже разделяла, но куда больше боялась, что мою тайну раскроют, и эта мысль всегда отвлекала меня от остального. Думаю, она делала меня более бесстрашной, чем я была на самом деле.
– Если ты умрешь… окажешься в раю, и надолго. Ты там останешься. Может, тебе и пробовать ничего не захочется, потому что все вокруг будет прекрасно.
– Ты в это веришь? – В его голосе звучало сомнение… и надежда.
– Я не знаю, во что верю. Но тот, кто создал наш мир, хорошо разбирается в красоте и любви. Просто оглянись, и ты это почувствуешь. И не думаю, что все это имеет конец. «Все, что делает Бог, пребывает вовек», – прибавила я. – Я представляю себе смерть как переход к новому времени года.
– Это ведь из Екклесиаста?
Я кивнула:
– Всему свое время, и время всякой вещи под небом.
– Ну да. Может, это и правда. Может, ты станешь священником, когда все это закончится? У тебя получится, ты ведь Библию наизусть знаешь.
Я обдумала эти слова, представила, как стою на кафедре в церкви преподобного Конанта. И поняла, что слугой Божиим мне будет стать куда сложнее, чем солдатом, слугой отечества. К тому же через несколько лет я больше не смогу притворяться безбородым юнцом. Но мысль о том, чтобы стать священником, мне понравилась.
– Мне бы этого хотелось, – призналась я.
– Тогда завязывай со своими развратными мыслишками, – прошептал он, расплываясь в улыбке. – Не пытайся больше откусить от яблока, малец.
Я моргнула, не понимая, что он имеет в виду, а потом вспомнила, с чего начался наш разговор.
Он вздохнул, но горечь, которой прежде были исполнены его слова, теперь рассеялась.
– Спасибо, что поболтал со мной, Робби. Смотри, чтобы рыбы тебе яйца не откусили, когда будешь мыться. Мы сегодня днем выловили парочку. Зубастые, прямо ужас.
Я поперхнулась от неожиданности, а он фыркнул и снова повеселел. Пожалуй, одно преимущество перед Бибом у меня все же было: я могла не бояться, что рыбы откусят мне яйца.
– Проверь там Ноубла и Джимми, пусть просыпаются. Их очередь следующая, – прибавил Биб. – Я командую караульными, пока мы не вернемся в Уэст-Пойнт.
Близился рассвет, и у меня оставалось совсем немного времени до того, как в лагере поднимется утренняя суета, – хотя сегодня все встанут позже обычного, потому что до завтра мы не сдвинемся с места. Многие почти не спали последние несколько дней. Подъем ранним не будет. И все же мне не нужны были зрители, а сидеть у костра и сушить одежду куда приятнее в полумраке, пока солнце еще не встало.
Я растолкала Джимми, а потом принялась искать среди спавших вповалку солдат Ноубла. Он уже проснулся и надевал сапоги. Я увидела, как он поднял ружье, приладил на место штык и потащился к своему посту у реки. Джимми собирался медленнее, но, едва он поднялся на ноги, я взяла свой мешок, одеяло – его тоже пора было выстирать – и зашагала к ручью. Мне хотелось спать, но я не могла еще день обходиться без мытья.
Вода в ручье, в самом глубоком месте, едва доходила мне до груди. Поток шириной не больше десяти футов устремлялся к Гудзону и впадал в него ярдах в ста к западу, а здесь, близ лагеря, ручей образовывал что-то вроде удобной ванны. Я сняла ботинки, взяла мыло, отошла на несколько шагов от берега и опустилась на колени, так, чтобы вода доставала до шеи. Тогда я принялась тереть и намыливать тело, просовывая руки под рубаху, чтобы достать до подмышек, и под расстегнутые штаны. Потом я занялась одеждой. Корсаж на груди я не распускала: времени на это не оставалось, лагерь находился совсем рядом, и потому я стирала повязку не снимая, водя мылом по ее наружной стороне, как много раз делала прежде. Если смогу, позже сменю ее на сухую, которая лежит у меня в мешке. Если не получится, ничего страшного.
Я провела там всего несколько минут, спеша, как и всегда, и вглядываясь в редеющие сумерки в поисках нежелательных зрителей. Время от времени я оборачивалась на Джимми, сидевшего на посту выше по течению ручья. Он ни разу не взглянул в мою сторону, хотя, если бы даже и обернулся, ничего бы не увидел. Он сидел ко мне спиной, сгорбившись, и я решила, что он наверняка сейчас видит только сны.
Я едва успела смыть мыло с волос, когда вдруг заметила, как темнота неожиданно сдвинулась, сменила форму где-то за постом Джимми. Я увидела, как из тьмы на другом берегу показались всадники. Деревья отбрасывали густые тени, среди которых прятались люди, их было много, они держали ружья наперевес, и колонистов среди них не находилось. Я сжала губы, удерживая крик, и медленно поползла к берегу, пока не толкнулась в него плечом. Я затянула пояс под водой, боясь, что любое мое движение может привлечь их внимание, но не меньше этого страшась, что едва выпрямлюсь, как с меня свалятся штаны. Джимми по-прежнему сидел, ссутулившись и опустив голову на грудь.
Я поползла вверх по берегу, прячась за небольшими выступами камней: я выбрала это место, потому что камни прикрывали проход к воде, но и предположить не могла, что мне понадобится укрытие от врага. Я перекинула через голову лямки от патронташа и пороховницы, затянула ремень и направила ружье на всадника в центре группы. Выстрелом я быстрее всего предупрежу товарищей, но мне не хотелось тратить пулю, к тому же, поняв, что их обнаружили, предатели рассыплются в разные стороны. Мгновение я решала, что мне делать, а потом отмела все сомнения. На всадниках были красные мундиры, они двигались бесшумно, и их намерения представлялись мне очевидными. Мою решимость подкрепило воспоминание о том, как полковника Грина вытащили из палатки и жестоко забили до смерти. На другом берегу ручья сейчас двигались люди Делэнси, и, зная их, я понимала, что они вряд ли пришли просить о перемирии.
Я спустила курок и, кажется, увидела, что один человек упал, но не стала останавливаться и проверять, так ли это. Я бросилась вверх по склону, прочь от ручья, и побежала к лагерю. Теперь от мародеров меня отделяла лесная чаща, а чистый ужас придавал силу. Пули засвистели и защелкали у меня над головой. Я не стала задерживаться, чтобы надеть ботинки или схватить мундир. Мокрая одежда липла к телу, волосы цеплялись к щекам и спине, но ни один из братьев Томас не сумел бы меня обогнать.
Глава 12
Самоочевидное
Когда я выбежала из леса и помчалась к лагерю, солдаты уже были на ногах – с оружием наперевес, полуодетые, они растерянно озирались по сторонам.
