Дом разделялся на пять комнат, довольно больших, меблированных с роскошью и комфортом, довольно странным на таком отдаленном острове, но это вполне оправдывалось ремеслом хозяина, который выбрал для себя эту мебель из добычи, доставленной ему грабежом. На длинном шесте, вбитом в землю перед дверью дома, развевался белый флаг корсаров, который Монбар менял иногда на черный, в середине которого были изображены белого цвета мертвая голова и две кости крест-накрест, — флаг зловещий, показывавший, что побежденные не должны ждать пощады.
В один жаркий день в конце мая, через полтора года после прибытия Монбара на остров, несколько человек свирепого вида и с грубыми ухватками, вооруженные с ног до головы, шли, разговаривая между собой, по тропинке, которая из долины вела на скалу, где возвышался дом Монбара. Было около десяти часов вечера. Ночь стояла тихая и ясная, мириады звезд сверкали на небе, луна щедро проливала свой белый свет, воздух был так прозрачен, что даже самые маленькие предметы виднелись на далеком расстоянии. В воздухе не замечалось ни малейшего дуновения ветра, в листьях деревьев — ни малейшего шелеста. Море, спокойное, как зеркало, с тихим и таинственным шепотом плескалось у песчаного берега. Бесшумно летали светлячки и иногда касались путников, которые небрежно отмахивались от них руками, не прерывая разговора, который, по-видимому, их очень интересовал.
Людей было пятеро; все находились в расцвете сил, движения их были энергичны и резки, лица дышали смелостью и чрезвычайной решимостью, плечи были несколько сгорблены, а по походке и по характерному размахиванию рук с первого взгляда можно было узнать в них моряков, даже если бы их костюмы не свидетельствовали об этом со всей очевидностью. Они говорили по-английски.
— Ба! — говорил один из них в ту минуту, когда мы начинаем прислушиваться к их разговору. — Надо посмотреть — не все то золото, что блестит; притом я был бы рад ошибиться.
— Ты по своей похвальной привычке, — отвечал другой, — начинаешь высказывать сомнение.
— Нет, — с живостью отвечал первый, — только опасение.
— Наконец-то мы узнаем, в чем дело, — сказал третий, — мы уже прошли половину тропинки, слава Богу!
— Этот демон Монбар, — продолжал первый, — отлично выбрал место — какой вид! Его дом неприступен.
— Да, не думаю, чтобы испанцы отважились на приступ. Только бы, — прибавил этот человек, вдруг остановившись, — нам не пришлось идти понапрасну! Застанем ли мы Монбара дома?
— Ручаюсь вам, Красный Чулок, что Монбар дома, будьте спокойны.
— Откуда вам это известно? — осведомился тот, кто носил странное прозвище Красный Чулок.
— Разве вы не видите, что развевается его флаг?
— Это правда, я не обратил внимания.
— Но теперь-то вы видите, я полагаю?
— Если только я не ослеп!
— А! — сказал один из флибустьеров, который до сих пор молчал. — Мы все-таки не знаем, для чего нас созывают… Вы знаете, брат?
— Понятия не имею, — ответил Красный Чулок, — верно, Монбар придумал какой-нибудь смелый план и хочет пригласить нас принять участие.
— Вы знаете, что он созвал не только нас, но и вожаков французских флибустьеров.
— Я не понимаю цели этого собрания, — продолжал Красный Чулок, — впрочем, это все равно, скоро мы узнаем, в чем дело.
— Это правда… Ну вот, мы и пришли.
Действительно, в эту минуту они дошли до вершины тропинки и очутились на площадке прямо против дома, дверь которого была отворена, как бы приглашая их войти. Из Двери лился довольно яркий свет, и громкий говор голосов ясно показывал, что в доме собралось многолюдное общество. Англичане подошли и остановились у порога дома.
— Входите, братья, — послышался изнутри звучный голос Монбара, — входите, вас ждут.
Семь или восемь человек находились в комнате, в которую вошли англичане; эти люди были самыми знаменитыми предводителями флибустьеров. Здесь были: Красивая Голова, тот свирепый дьеппец, который убил более трехсот своих обязанных работников, сославшись впоследствии на то, что они умерли от лености; Пьер Высокий, бретонец, который шел на абордаж не иначе как переодевшись женщиной; Александр Железная Рука, молодой человек, слабый и деликатный с виду, с женственными чертами, но одаренный поистине геркулесовой силой и впоследствии сделавшийся одним из героев флибустьерства; Рок, прозванный Бразильцем, хотя родился в Гронингене, городе восточной Фрисландии, в Нидерландах; затем двое из наших бывших знакомых, Тихий Ветерок и Мигель Баск, которые прибыли на остров Сент-Кристофер в одно время с Монбаром и чья репутация среди флибустьеров была очень высока.
Пятерых пришедших англичан звали: Красный Чулок, имя которого уже было произнесено в предыдущем разговоре; Морган, молодой человек лет восемнадцати, с надменным лицом и с аристократическими манерами; Жан Давид, голландский моряк, поселившийся в английской колонии, и, наконец, Уильям Дрейк, давший клятву нападать на испанцев не иначе как в то время, когда их будет пятнадцать против одного, — так было велико презрение, которое он испытывал к этой чванливой нации.
Таким образом тут присутствовало избранное общество всех знаменитых флибустьеров того времени.
— Добро пожаловать, братья, — сказал Монбар, — я очень рад вас видеть. Я ждал вас с нетерпением… Вот трубки, табак и ром; курите и пейте, — прибавил он, указывая на стол, стоявший посредине залы, на котором лежали трубки, стояли стаканы, кружки с водой и горшок с табаком. Флибустьеры сели, закурили трубки и наполнили стаканы.
— Братья, — продолжал Монбар через минуту, — я пригласил вас к себе по двум причинам, очень важным, одна из которых вытекает из другой. Вы расположены выслушать меня?
— Говори, Монбар, — отвечал Уильям Дрейк от имени всех, — испанцы прозвали тебя Губителем; я завидую этому имени, брат, ты можешь желать флибустьерству только пользы.
— Об этой-то пользе и идет речь, — ответил Монбар.
— Я в этом уверен, брат; говори, мы слушаем тебя с почтением.
Все приготовились внимательно слушать. Эти люди, столь закаленные в сражениях, не признававшие других законов кроме тех, что создали себе сами, не знали зависти и готовы были добросовестно рассуждать о предложениях, которые хотел им сделать Монбар.
Несколько минут Монбар собирался с мыслями, потом заговорил проникновенным голосом, который скоро пленил его слушателей.
— Братья, — сказал он, — я не стану долго распространяться, потому что все вы люди испытанные, с горячим сердцем и твердой рукой, и с вами продолжительные речи не только бесполезны, но даже смешны. С самого моего прибытия на Сент-Кристофер я изучаю флибустьерство, его жизнь, его нравы, его стремления и с огорчением узнал, что результаты не оправдывают усилий. Что мы делаем? Ничего или почти ничего, несмотря на наше неукротимое мужество! Испанцы насмехаются над нами, по причине нашего одиночества мы слишком слабы для того, чтобы причинить им ощутимый урон. Мы понапрасну тратим нашу энергию, проливаем кровь, чтобы отнимать у испанцев какие-то жалкие суда; не так должны идти дела, это не то мщение, о котором каждый из нас мечтал. Какова причина нашей относительной слабости против грозного врага? Одиночество, о котором я вам говорил, — это одиночество всегда будет парализовать наши усилия.
