плакат с надписью «КПСС — ум, честь и совесть нашей эпохи» не вызывает пренебрежительной усмешки. В своей первой жизни я хохотал над анекдотами про партию, «дорогого Леонида Ильича» и Ленина и с удовольствием стебался над партийными лозунгами. Но годам к тридцати многое переосмыслил. На смену великим людям, отстоявшим страну в кровопролитной гражданской войне, победившим голод, создавшим индустриальную державу и разгромившим гитлеровские полчища, пришли серые функционеры, для которых форма оказалась важнее содержания. Почему так произошло?
Причин много. Настоящие коммунисты в сложные моменты истории всегда были на передовой. Опустевшие райкомы с надписями «все ушли на фронт», комиссары, поднимавшие людей в атаку и удерживавшие позиции до последнего человека. Такие люди жили ярко, работали не щадя своих сил и здоровья, сгорая как спички. Миллионы коммунистов погибли на фронтах и умерли от ран. На смену им пришли безликие чиновники. Великих людей сменил громадный бюрократический аппарат, работающий строго по указаниям сверху, не способный развиваться, быстро реагировать и отвечать на современные вызовы и запросы общества. Инициатива была наказуема, даже конструктивная критика существующего положения подавалась как «моральное разложение» и могла привести к исключению из партии. Кремлевские старцы оказались не готовы к дальнейшему развитию и движению.
Все это, вместе с желанием части элиты стать собственниками национальных богатств, привело к распаду СССР. Этот сценарий реализовывался грамотными, умными, а главное умелыми режиссерами поэтапно. Главные заговорщики сегодня сидят в Кремле. Хватит ли у меня сил и возможностей эффективно противостоять им? Очень сомневаюсь. Но сидеть сложа руки, зная будущее, просто не могу. Я должен сделать все от меня зависящее, чтобы дать своей Родине новый шанс.
Занятый своими мыслями, не замечаю, как подхожу к входу на танцевальную площадку. Возле нее как всегда полно молодежи. Они оживленно общаются, сбившись в кучки. Студенты, рабочие из общежитий, молодые специалисты, недавно закончившие институты, есть даже школьники из старших классов. Большинство в непритязательных серых пальто, простеньких куртках темных расцветок, множество девушек в черных юбках и ужасно уродливых ботинках и сапогах «радость колхозницы», доходящих до коленей. Но встречаются и модники. В кучках молодежи попадаются девчонки в расклешенных облегающих брючках, парни в джинсах и даже парочка экземпляров, похожих на попугаев, сочетанием ярких цветов одежды. Встречаются и настоящие «денди». Недалеко от меня в окружении приятелей размахивает руками, что-то рассказывает паренек в длинном кожаном плаще и блестящих лакированных ботинках. В другой компании стоит скучающая девица в импортной светло-синей куртке и голубых джинсах, обтягивающих соблазнительную попку. Но таких здесь единицы.
Впрочем, молодежь сильно не заморачивается своей одеждой. Люди расслаблены, смеются и оживленно беседуют. Многие ребята постарше, выйдя из танцплощадки, тянут из темных бутылок «жигулевское», доставая его из принесенных сумок. Замечаю в отдалении спины любителей более крепких горячительных напитков. Они отошли к деревьям, на добрый десяток метров от скопления людей, и увлеченно разливают водку по стаканам.
— Чего встал? — ощущаю хлопок по плечу. — Мы уже полчаса здесь.
Оборачиваюсь. Потапенко смотрит на меня с приветливой улыбкой. Его лицо лоснится от пота. Но выглядит парень хорошо. Свежевыбрит, подстрижен, приятно пахнет одеколоном.
— Давно пришел? — уточняет Вова.
— Только что. А ты почему вышел?
— Чуть передохнуть хочу от танцев. Народу на площадке, как сельди в бочках, все локтями пихаются, на ноги наступают, — смущенно сообщает Потапенко.
— Передохнул?
Вова кивает.
— Тогда пошли к нашим, — предлагаю я.
Протискиваюсь вслед за Потапенко ко входу. Широкая спина товарища маячит впереди. Вова работает как таран, локтями и плечами прокладывая мне дорогу.
Гремит музыка. Звонкий голос Пугачевой поет о «Волшебнике-недоучке». Народ энергично дрыгает конечностями, подстраиваясь под ритм песни.
Вова пробивается к скамейке, окольцовывающей танцплощадку. Через минуту мы находим ребят. Миркин и Волобуев сидят и о чем-то болтают, рядом, вскинув вверх руки, пританцовывает Мальцев.
Первым меня замечает Серега.
— Привет, малыш, — радостно орет он, перекрикивая грохот музыки. Его лапа стискивает мою руку.
— Здорово, Леха, — улыбающийся Миркин хлопает кончиками пальцев по протянутой ладошке. Волобуев молча обменивается со мной рукопожатием.
Пугачеву сменяет Лещенко.
Там, где месяц сказку сторожит, Где в зеленых дебрях ветер ропщет, Роща соловьиная стоит, Белая березовая роща. И на тонких розовых ветвях В зарослях черемухи душистой…
Низкий бархатный баритон певца заполняет танцплощадку.
— Пойдем, подвигаемся? — предлагает Сережа, нетерпеливо переминаясь.
Волобуев стремительно вскакивает со скамейки, основательный Миркин поднимается не торопясь. Потапенко уже пританцовывает от нетерпения.
— Я пока посижу, потом к вам присоединюсь, — машу рукой парням, опускаясь на деревянную скамью.
— Как знаешь, — протягивает Мальцев, и парни вклиниваются в толпу танцующих.
Беззастенчиво разглядываю девчонок на площадке. Юные лица, беззаботный смех — каждая черточка в них дышит очарованием молодости. Засматриваюсь на шатенку лет восемнадцати. Девушка оживленно щебечет с подружками, заразительно смеется, сверкая белоснежной улыбкой и поправляя рукой спадающую на глаза каштановую челку. Хорошенькие ямочки на щеках, чуть вздернутый носик, пухлые алые губки, стройные ножки, обтянутые колготками, приковывают мое внимание.
Лещенко замолкает. Слышу первые аккорды музыки и решительным шагом направляюсь к шатенке. При моем приближении девичья стайка замолкает, с любопытством разглядывая меня.
— Разрешите пригласить вас на танец, — обращаюсь к шатенке.
— Иди, пацан, уроки учи, нечего к старшим приставать, — в разговор неожиданно вмешивается сидящий чуть в отдалении плечистый чернявый парень.
Перевожу на него холодный взгляд.
— Я не к тебе обращаюсь, — сухо отвечаю наглецу.
— Ты что, малец, плохо меня понял? — чернявый вскакивает со скамьи. Его пальцы сильно сжимают мое плечо.
Ненавижу, когда меня трогают быдловатые типы. Красная пелена застилает глаза. Хочется поломать ему руку, как минимум в двух местах. Чудовищным усилием воли сдерживаю себя. Все-таки я сюда отдыхать пришел, а не выяснять отношения с местной шпаной. Движением локтя резко сбиваю со своего плеча наглую пятерню.
— Слушай, ты, жертва пьяного акушера, еще раз меня тронешь, поломаю руку, — хладнокровно обещаю оторопевшему парню.
— Пацан, ты охренел? — чернявый
