Читаем без скачивания По найму - Лесли Хартли

Чаще всего леди Франклин ассоциировалась у Ледбиттера с собором. Этот собор высился перед его внутренним взором грандиозным памятником — только кому? Деве Марии? А почему бы и нет: как те самые французские соборы, о которых рассказывала ему в их последнюю поездку леди Франклин, этот собор был тоже воздвигнут в честь женщины — в ее честь. На его постройку были затрачены миллионы, он был огромным и ничейным, но все-таки принадлежал ему, Ледбиттеру, потому что этот собор показала ему леди Франклин, и он увидел его впервые ее глазами. Собор нельзя было охватить единым взглядом, но зато можно было рассматривать с различных точек зрения — он, Ледбиттер, сам постоянно находил новые ракурсы. И тем не менее у собора была своя индивидуальность, он существовал как единое целое, и Ледбиттеру казалось, что он умеет разглядеть это целое: он всматривался — и радовался, ликовал, уносился на крыльях мечты. Порой его настолько переполняли мысли о леди Франклин, что даже не удавалось вспомнить, как она выглядит. Тогда он шел по испытанному, хоть и весьма мучительному пути: пытался представить ее на диване (или как они говорили, на кушетке) с руками, закинутыми за голову; но все равно и тогда лица разглядеть он не мог — он видел лишь расплывчатое пятно. Но при всей своей туманности этот образ — как и образ собора — утолял его духовную жажду. Духовные потребности заявляли о себе теперь куда настоятельнее, чем потребности физические, к которым он привык относиться по-деловому, хоть и чуть свысока: они обслуживали ту часть его личности, что он видел, глядясь в зеркало, и помогали укрепляться в самолюбовании, собор же побуждал забыть о собственном «я».

Сочетание анонимного письма и леди Франклин казалось чудовищной нелепостью, но и сам Ледбиттер сочетался с этим эпистолярным жанром не намного успешнее. Анонимки противоречили его кодексу.

Вопросы морали мало интересовали Ледбиттера, хотя по-своему и отразились в параграфах его кодекса, во многом напоминавшего кодекс солдата, только отличавшегося еще большей строгостью. Например, посягательство на чужую собственность категорически воспрещалось. Так повелось еще с армейских времен, когда, будучи представителем хоть и младшего, но командного состава, Ледбиттер должен был являть собой образец для подражания. Но и теперь чужая собственность оставалась для него неприкосновенной. И не только потому, что он боялся нажить неприятности. Пассажиры вечно забывали вещи в машине. Кое-кто потом звонил и справлялся о пропаже, большинство же действовало по пословице «что с воза упало, то пропало». Да и звонившие не очень надеялись на успех. Как правило, они робко осведомлялись, не находил ли он случайно в машине то-то и то-то. Сказать «нет» было легче легкого — он ничем не рисковал. На реализации таких трофеев можно было неплохо подзаработать, но он этого не делал. Не хотел. И не потому, что чужая собственность внушала ему благоговейный трепет. Просто он презирал тех, кто нечист на руку. Если б он украл сам, то стал бы презирать себя, чего никак допустить не мог. Привычка — вторая натура, а потому руководствовавшийся привычкой Ледбиттер во многих отношениях поступал нравственнее тех, кто внимал голосу сердца.

Его кодекс был настолько детально и четко разработан, что, следуя ему, Ледбиттер был надежно застрахован от любых соблазнов: он скорее позволил бы себе появиться на поверке во фраке, чем отступил бы хоть на йоту от своих жизненных принципов.

Но, согласно его кодексу, анонимки были вне закона, а их авторы ничего, кроме презрения, не заслуживали.

С другой стороны, теперь, когда появилась леди Франклин, он наконец-то получил возможность проявлять лояльность по отношению к кому-то, кроме себя самого, чего не случалось со времен демобилизации. Между тем лояльность составляла важнейшую черту его характера, — он испытывал настоятельную потребность быть лояльным — к соратникам, к своему полку, к родине, и это самое чувство лояльности побуждало его отправить письмо.

Ледбиттеру не с кем было поговорить откровенно и рассказать о той жестокой борьбе, что шла в его душе. Он и сам не всегда понимал, что происходит в потаенных уголках его внутреннего «я». В хорошем настроении он не отличался молчаливостью: напротив, в такие минуты он на радость своей аудитории не закрывал рта. Но все это было игрой, забавой. Шутка, колкость, тонкий намек — тут он всегда был большим мастером, прекрасно владевшим искусством иронического подтекста. Он говорил одно, а имел в виду совсем другое — нередко полностью противоположное сказанному. В деловых переговорах он обращал внимание не на слова, которые сплошь и рядом сбивали с толку, а на смысл, проявлявшийся, как правило, именно в том, о чем собеседник умалчивал. Ледбиттер пытался уловить этот потаенный смысл — и в соответствии с результатами наблюдений строил свои ответы. Он редко выражал вслух свои мысли и почти никогда — разве что в приступе бешенства — не выказывал своих чувств. Поступить иначе было для него все равно, что появиться на людях голым или — хуже того — дать содрать с себя кожу.

Мир своих чувств Ледбиттер берег как зеницу ока: если другие догадаются, что у тебя на душе, они могут использовать это в своих корыстных целях, и чем сильнее он что-то переживал, тем тщательней это скрывал. Его скрытность доходила до того, что если б его вдруг обвинили в убийстве, он из одной лишь гордости утаил бы факт, который его тотчас бы оправдал.

Итак, лояльность вступила в схватку с кодексом — гремели орудийные залпы, атаки сменялись контратаками, но поединок велся без слов и почти без аргументов — рациональности в нем было не больше, чем ее бывает в настоящих сражениях. У лояльности, однако, было лучше с боевой техникой: Ледбиттер твердо знал, что дисциплинированность (приверженность кодексу) — не цель, но всего лишь средство для поддержания лояльности. И если в интересах дела требовалось проявить гибкость (а на войне такое бывало, и не раз), надо уметь забывать и про дисциплину, и про кодексы, запрещавшие анонимные письма. Все было очень просто: выйдя замуж за Хьюи, леди Франклин совершит чудовищную ошибку. Ее счастье оказалось под угрозой, и он должен был помочь ей распознать истинное лицо Хьюи: надо дать ему от ворот поворот. Все прочее — пустяки, эмоции побоку! Главное — факты, и с ними надо считаться. Леди Франклин снова обретет свободу, как страна, на которую посягнул агрессор, — свободу думать и выбирать.

О нем она, правда, думать не станет... У лояльности оказался мощный союзник, о существовании которого Ледбиттер и не подозревал — это была ревность.

Но кодекс не торопился признавать себя побежденным: к удивлению Ледбиттера, начались затяжные арьергардные бои — в разгар одной из таких перестрелок, когда кодекс, сдавая одну позицию за другой, в качестве последней меры напомнил Ледбиттеру о неприятной перспективе прослыть в собственных глазах гнусным доносчиком, позвонил Хьюи. Не мог бы Ледбиттер заехать за ним в его мастерскую в четверг к семи вечера? «Я хочу пообедать с одной своей знакомой, — небрежно проговорил он, — так что скажите, можете ли вы быть свободны часов до одиннадцати? Да, кстати, — добавил он, прежде чем Ледбиттер успел что-то ответить, — как там ваша жена?»

— Спасибо, сэр, — сказал Ледбиттер. — Сейчас она вроде бы уже поправилась.

— Ну а как вы себя чувствуете? — непринужденно-снисходительно осведомился Хьюи.

— Я в полном порядке, сэр. Правда, насчет четверга я пока еще не уверен. Дело в том, что на это самое время у меня есть один предварительный заказ. С вашего разрешения, я уточню, остается ли он в силе, и тогда вам перезвоню, хорошо?

— Давайте, действуйте, — разрешил Хьюи, и в его голосе прозвучало такое довольство жизнью и собой, что Ледбиттеру стало не по себе.

— Если я не смогу, то кого-нибудь подыщу взамен, — пообещал он Хьюи.

— Поступайте, как вам удобнее, но мне все-таки хотелось бы поехать с вами, так что постарайтесь освободиться...

— Хорошо, сэр, — Ледбиттер повесил трубку.

Предварительный заказ был выдумкой, хитростью, чтобы выиграть время. Как ни странно, но мысль о том, что Хьюи еще когда-нибудь захочет воспользоваться его услугами, почему-то не приходила Ледбиттеру в голову. Он настолько не любил Хьюи, что был уверен во взаимности. Хотя почему Хьюи должен знать, как он к нему относится? Стало быть, и бояться нечего. Для «них» Ледбиттер оставался таким же неодушевленным предметом, что и автомобиль, — пожалуй, даже еще более неодушевленным: у автомобиля бывают свои капризы. Ледбиттеру же капризничать не полагалось, да и сломаться он не мог. Не имел права. Как живой человек, как личность для подавляющего большинства своих клиентов Ледбиттер просто-напросто не существовал.

Но, похоже, Хьюи выпадал из общего числа. Почему вдруг он спросил, как себя чувствует его жена? Спросил, правда, свысока и с пренебрежением — «как там ваша жена?». Жены у Ледбиттера не было, но если б была? Тогда ему было бы приятно, что клиент поинтересовался ее здоровьем. Кроме того, Хьюи справился и о самочувствии его, Ледбиттера. Очень мило с его стороны. И, наконец, сказал, что хочет ехать именно с Ледбиттером. Такие дела! Может быть, он не так уж плох?