17 августа 1920 г. Г. Н. Войтинский из Шанхая пишет письмо в секцию восточных народов при Сиббиро ЦК ВКП(б), где сообщает, что помимо Шанхайского бюро «имеется еще одно бюро в Пекине, работающее по моим указаниям совместно с т. Минором (К. А. Стояновичем. — В. У.) и профессором Полевым. Теперь я посылаю т. Минора из Тяньцзиня в Кантон, где он должен организовать Ревбюро».[433]
Таким образом, за короткий период времени Стоянович находился то в Тяньцзине, то в Пекине, то в Шанхае, то в Кантоне. В Шанхае он встречался с руководителем Дальневосточного телеграфного агентства («Далта») Ходоровым, который оформил его на работу корреспондентом, а позднее и заведующим агентством РОСТА. В его письме от 29 сентября 1920 г. неустановленному адресату с информацией из Кантона, сохранившемся в архивах Коминтерна, он уже дает свой адрес для телеграмм как сотрудник телеграфного агентства.
«Командировка в Южный Китай, — читаем мы в его «Перечне эпизодов». — Поездка под видом продавца соли. Связь с кантонскими рабочими организациями, студентами. 1922 г.».[434]
Существовавшее в Харбине полномочное представительство СССР было переименовано в советское генеральное консульство. Первым генеральным консулом был назначен резидент ГПУ Д. Д. Киселев, одновременно занимавший пост члена правления КВЖД. Первым вице-консулом и заместителем был назначен А. Я. Дяткович, член ревизионного комитета КВЖД, вторым вице-консулом — А. Н. Битиев, видный сотрудник ГПУ, в руках которого был сосредоточен аппарат маньчжурского ИНО ОГПУ, заведующим паспортным отделом был назначен К. Э. Зейте, занимавший также пост начальника контразведывательного отдела ГПУ.[435]
Советские консульства также были открыты на станциях Маньчжурия, Цицикар и Пограничная, с приданными им, как утверждает П. Балакшин, отделами ИНО ОГПУ, главами которых обычно были секретари консульств.[436]
В 1924 г. в Харбин в качестве секретарей советского консульства прибыли Пичугин, Кузнецов, Сошников, совмещавших консульскую службу, по данным П. Балакшина, с работой в ОГПУ. Они часто бывали в харбинском кафе-шантане Бомонд и в загородном ресторане Яр, где часто собиралась богатая знать Харбина. В этих двух местах у российских консульских работников были даже «свои кабинеты» для встреч с нужными людьми. А управляющий Бомонда, беженец из Германии, хорошо говоривший по-русски, был связан со всеми находившимися в те годы в Харбине разведками, начиная от советской резидентуры, до японцев, англичан, американцев, включая и третий отдел Бюро по делам российских эмигрантов.[437]
Одним из наиболее активных и ответственных предпринимателей в контрабандных операциях, по данным П. Балакшина, был некто Микеладзе, тесно связанный с секретарем Северо-маньчжурского Коммунистического Комитета А. Смирновым и с заведующим гостиницей Гранд Отель бывшим морским офицером В. Н. Лабузо. Гранд Отель принадлежал известному на Дальнем Востоке содержателю ломбардов И. В. Кулаеву, который сдал его советским властям на КВЖД, устроившими в нем штаб информации и разведывательной службы. Якобы Лабузо, работавший в должности управляющего Гранд Отелем, был связан с советскими агентами и Микеладзе.
Деятельностью Лабузо, занимавшегося не только сотрудничеством с Микеладзе и другими по провозу конфискованных российских драгоценностей, интересовались иностранные разведки. Лабузо видели несколько раз с главой английской разведки капитаном Вильсоном, что дало основание одному из резидентов советской разведки, Павловскому или Фальдшеру, заподозрить его в двойной игре. Вскоре после этого Лабузо покончил с собой при загадочных обстоятельствах. Позже выяснилось, что он был ликвидирован советскими разведывательными органами. Вслед за Лабузо бесследно исчез после одной из очередных поездок во Владивосток и Микеладзе.[438]
В 1924 г. в Харбине появился некто Гетовт, назвавший себя латвийским эмигрантом, прибывшим из Европы как представитель европейских торговых и технических фирм. Представительный, всегда хорошо одетый и с деньгами, Гетовт быстро завел знакомства среди видных кругов эмиграции.
В то время в Приморье успешно действовал партизанский отряд И. Г. Ширяева, помощника атамана Уссурийского края Калмыкова. Деятельность Ширяева, хорошо знавшего местность и имевшего определенную поддержку местного населения, тревожила советские власти, которые решили во что бы то ни стало ликвидировать этот партизанский отряд. Было известно, что после налетов на советскую территорию Ширяев перебирался со своим отрядом на китайский берег Уссури и там отсиживался. Оружие и остальное снаряжение он получал из Харбина.
Именно для выяснения харбинских связей Ширяева и был послан советской разведкой Гетовт. Среди его новых знакомых оказались генерал Никитин и его жена, расположенная к Гетовту. Никитин поддерживал связь с Ширяевым и переписывался с ним. Одно из его писем жена Никитина передала Гетовту; по нему было установлено местопребывание ширяевского отряда и его связи среди населения в районе Имана. Агентам ГПУ затем удалось обнаружить эти связи и уговорить связника на выдачу Ширяева. После поимки Ширяева Гетовт спешно покинул Харбин.[439]
В 1924–1927 гг. резидентом в Харбине был Федор Яковлевич Капин (1896–1938). В органах ВЧК он работал с 1919 г. Заместителем резидента с середины 20-х годов в Китае был Василий Михайлович Зарубин.[440]
В 1923–1924 гг. сотрудником управления уполномоченного НКИД СССР в Харбине, с 1928 по 1931 гг. генеральным консулом, одновременно являясь членом правления КВЖД, работал советский разведчик и дипломат Б. Н. Мельников.[441] Вместе с ним, являясь разведками, работали ответственный инспектор торгпредства И. И. Кауффельд и начальник паспортного отдела Службы общих дел КВЖД А. И. Парилов.[442] После конфликта вместо отозванного в СССР Мельникова вступил в должность новый генеральный консул М. М. Славуцкий-Аршавский. Члена ревизионного комитета КВЖД Магона сменил начальник Службы общих дел КВЖД Василевский, главу Торгпредства Эмзина сменил бывший начальник секретно-оперативного отдела ОГПУ в Благовещенске А. М. Плоткин-Пилов, позже занимавший должность директора хабаровского отделения Дальбанка.[443]
Основное ядро советского разведывательного аппарата находилось в здании генерального консульства СССР в Харбине. Ряд резидентур был создан по линии КВЖД и в городах Маньчжурии и северного Китая. По данным П. Балакшина, аппарат ГПУ в учреждениях Маньчжурии и Северного Китая, а также во всех отделах КВЖД во второй половине 20-х годов насчитывал свыше 500 человек.[444]
Резидентура Харбина имела связи с корейскими организациями на территории Китая. Так, в архиве имеются документы о переговорах с представителями корейской группы Чо-Дон-гио (Небесный путь). Эта организация просила снабдить их «револьверами и подрывным имуществом» для осуществления волны террора на территории Кореи с тем, чтобы «пробудить общественное мнение страны» и к 1929 г. провести там вооруженное восстание. Нашей разведке предлагалось: 1) «поручить кому-нибудь в Харбине произвести тщательное обследование этой вооруженной организации»; 2) «связать их с хунхузской организацией, хотя бы Гиринского района»; 3) «выдачу имущества поставить в зависимость от результатов обследования».[445]
В 1924 г. с помощью резидентуры ИНО ОГПУ в Харбине была раскрыта подпольная белогвардейская организация. Чекисты заменили поручика Ковалева, нелегально выезжавшего во Владивосток для руководства бандой, своим человеком.
В 1925 г. во Владивостоке состоялся открытый судебный процесс по делу Ковалева и других членов его белогвардейской организации, отзвуки которого можно было найти в местной и центральной прессе.
Одним из наиболее активных помощников резидентуры был Иван Трофимович Иванов-Перекрест, который имел обширные связи среди японских военнослужащих, сотрудников жандармерии, китайцев, служивших в японских учреждениях. «Перекрест является групповодом, занимается вербовкой агентуры, — писал разведчик Зарубин. — Добывал очень ценные материалы о деятельности японской военной миссии в Маньчжурии».[446]
Резидентура находилась на третьем этаже здания советского Консульства. У резидентуры возникали большие трудности, связанные с обработкой (вскрытием, фотографированием, просмотром, заделкой) всей той почты, которая добывалась через агентуру. Недоставало оперативной техники, многие из работников не знали хорошо ни японского, ни китайского языка. Наиболее важные документы, имевшие свыше 10 страниц, приходилось снимать на стеклянные негативы весьма допотопным фотоаппаратом. В Москву шли постоянные просьбы об улучшении оргтехники. По настоятельным просьбам из Харбина наконец из Москвы прибыли два крупных советских япониста, поступила новейшая немецкая пленочная фототехника.
