— Мистер Жиль поклялся, что никакого вреда от этого вам не будет. И он даже упомянул о свободе для меня, если я прослежу за вами до его возвращения. Извините, мадам Кэтрин.
Это было предательство, но как можно ее винить?
Вдруг ее осенило.
— Дельфия, одежду, нужно же нам что-то одеть.
— Мистер Жиль был очень строг насчет этого. Я не осмелюсь, нет.
Дельфия собиралась уходить. Кэтрин повысила голос.
— Ну хоть что-то. Пеньюар, пару брюк.
— Гитару, — добавил Рован. — Ваше шитье, книги, бумагу, перо?
— Ты слышала? — Кэтрин уже кричала в проем.
— Посмотрю, что я могу сделать… Я ухожу и закрываю панель.
Они слышали лязг замка, Дельфия ушла.
Кэтрин застыла. Дельфия. Она считала, что они были близки с ней, как сестры. Так было много общих радостей и воспоминаний, боли. Когда все изменилось? И как могло это случиться, а она не знала? Как все кажущееся постоянным перевернулось за одну ночь.
— Мы же можем поесть, — сказал Рован. — Конечно же, в голоде есть что-то привлекательное, но это так неудобно.
В ее темных глазах стояли боль и унижение.
— Я не хочу есть.
— Я тоже. Но это поможет убить время.
Кэтрин в знак согласия взяла поднос и показала Ровану идти со свечой вперед, прокладывая путь в соседнюю комнату. Он было заколебался, глядя на тяжелый поднос, но в одной руке у него была свеча, а другой приходилось придерживать покрывало. Поэтому он с горькой иронией улыбнулся и пошел вперед.
В камине горел огонь. Рован вставил свечу в подсвечник, они поставили еду на стол и сели в кресла, спинки которых были похожи на крылья. Кэтрин рассмотрела, что им принесли. Картофельный суп, заправленный маслом и посыпанный перцем, жареный цыпленок, горячий хлеб с маслом, фрукты и вино. Она вертела в руках ложку.
— Я хотела попросить у вас прощения за то, что сомневалась в Дельфии.
— Да не за что, — просто ответил он.
— Если бы я вас послушала, мы бы не оказались, здесь.
— Я предпочитаю видеть вас оскорбленной, бросающей вызов, но только не кающейся.
— Я просто пытаюсь сказать вам, что вы были правы, — раздраженно произнесла она.
— Так как я и сам знаю это, то не хочу услышать еще раз, особенно если это превращает вас в скучную женскую особь, болтающую ложкой в супе.
Благородство ли это или просто снисхождение? Пока она размышляла, он продолжал:
— Сколько продлится эта охота?
— Зависит от того, как пойдет. Обычно три-четыре дня, если она неудачна, а если все хорошо, то и неделю.
— Неделю, — повторил он, рассматривая медную с орнаментом решетку, закрывающую отверстия для пара.
— Ну разве не удача, что мы не там, с ними?
— Не поняла, — она начала есть и ждала его ответа.
— Быть на пароходе с людьми, которых я едва знаю, сновать взад-вперед в ночи и уделять внимание жене моего хозяина? Я два дня придумывал причину, чтобы не ехать.
— Разве? Ведь подобный образ жизни общепринят в высоких кругах Англии.
— То другое дело. Там очень хорошо знают друг друга. — Его глаза как-то странно улыбались: то ли осуждающе, то ли просяще.
Понемногу он начал обед, наполняя бокалы, подавая ей тарелку с хлебом, и покрывало постепенно сползло до талии. Огонь свечи падал на мужественные черты его лица, оставляя при этом припухший глаз в тени. Он освещал обнаженные плечи, повязку, темные волосы на груди и плоский живот. Она видела, как играли мускулы на его руках. Обычно такая быстрая и уверенная хватка бывает у мастера, режущего по мрамору и камню.
Она обедала с обнаженным мужчиной. В другое время женская деликатность заставила бы ее ужаснуться от подобного соседства. Но не сейчас. Даже странно, как быстро она ко многому привыкла за столь короткое время. Как трудно заставить себя не смотреть на эту дерзкую, небрежную наготу. Более того, нестерпимо хотелось дотронуться до его груди, рук, купающихся в отблесках огня, и убедиться, были ли они такими приятными и теплыми, какими казались. И какими она их помнила.
Они покончили с цыпленком и отставили тарелки в сторону. Рован предложил ей фрукты, себе тоже взял большую грушу, и оба одновременно потянулись к серебряному фруктовому ножу. Кэтрин коснулась его руки и, словно обожглась, отдернула свою. Он молча наблюдал за ее реакцией и выдержал ее испуганный взгляд.
В камине трещали дрова, свеча на столике оплыла. Рован откинулся в кресле и сложил руки на краю стола.
— Все идет сносно. Мы начинаем принимать друг друга и привыкать. Но хочу сказать, что сойдем с ума, если постоянно будем избегать каждого прикосновения, взгляда, каждого необдуманного слова или жеста.
— Все это хорошо, но если у нас так не получится?
— От нас требуется лишь естественное поведение.
— Естественное… — глухо повторила она.
— Словно мы друзья, или, если хотите, брат с сестрой. И если уж мы в тюрьме, то надо сказать — тюрьма неплохая. У нас есть вода, питье, удобства. Ведь время, которое мы здесь проведем, имеет предел и за нами некому подсматривать.
— На это и рассчитывал Жиль — на нашу близость с иллюзией свободы, чтобы мы… естественно себя вели.
— Все зависит от нас — разочаровать его или… — просто сказал он.
А пока они были одни в темной башне, без одежды. Дождь стучал по стеклянной крыше купола, а за ними, в открытой двери спальни была видна огромная кровать. Он покачал головой.
— Во-первых, вы должны мне доверять.
— Я доверяю вам.
— Я имею в виду другое.
А в этом она не была уверена, она только знала, как это было трудно. Она знала, что должна что-то сказать, и когда открыла рот, у нее получилось только:
— Мы не будем класть между нами меч.
— Нет, — осторожно ответил он. — Но не думаю, что он особенно помог.
Она уставилась на него. Он не спал утром? Неужели он знал, что какую-то часть ночи они спали, прижавшись друг к другу? И после всего может так безмятежно смотреть ей в глаза?
Пальцы Рована впились в стол, словно хотели оставить на нем свои отпечатки. Она не ведала, что сейчас было написано у нее на лице — воспоминание об утре и страх, что потеряла над собой контроль. Как ей хотелось сбросить с плеч этот груз! Она боялась, что теперь совершенно беззащитна перед ним. А хотела ли она быть от него защищенной?
Кэтрин не знала.
Глава 11
Покончив с едой, они поставили посуду на поднос, и Рован пошел с ним к подъемнику отослать всех вниз и проверить, приготовила ли Дельфия вещи, которые они просили. А в это время Кэтрин, пользуясь его отсутствием, вымыла руки и лицо водой из кувшина. Использованную воду она отнесла в темную оранжерею и вылила в водосток, которым пользовались при мытье мраморных полов.
Она стояла и смотрела вверх, через купол на небо. Дождь почти перестал, да его и не было слышно, его заглушали всплески и журчание фонтана. В башне холоднее, это было видно по тому, как над фонтаном, где циркулировала теплая вода, поднимался пар, А кто же разжег огонь в бойлерной? Дельфия или кто-то другой, кому разрешался доступ туда. Обычно главный садовник поливал цветы, зажигал свечи, следил за обогревом башни, поддерживал огонь в холодную погоду. Но это в обычные времена.
Так приятно было стоять в теплой, влажной, с запахом земли и зелени, оранжерее. Темнота обняла ее, успокоила, сняла напряжение, накопившееся в душе. Ей так вдруг захотелось остаться здесь, спрятаться, как в обители. Но она понимала, что это малодушно, да и невозможно, так как человек, от которого она хотела убежать, был заперт вместе с ней.
Поднявшись, она оставила таз в туалетной. Когда пришел Рован, она стояла спиной к камину.
— Одежда! — воскликнула она, увидев принесенное им. Он усмехнулся.
— Сильно сказано, — и развернул что-то мягкое и белое.
Она сообразила, что Дельфия прислала ей ночную сорочку, которую она давным-давно приказала выбросить. Лент, завязывающихся у шеи, не было, кромка оборвана, да и сам материал, муслин, стал очень тонким и просвечивался от стирки. Хорошо что свет в башне никогда не был ярким.
