Читаем без скачивания Итоги № 5 (2014) - Итоги Итоги

Как страшно жить! / Искусство и культура / Художественный дневник / Книга

Как страшно жить!

/  Искусство и культура /  Художественный дневник /  Книга

Вышел сборник Олега Постнова «Антиквар»

Страх, как давно доказали создатели хоррор-индустрии, точно такой же продукт и, следовательно, точно такой же товар, как смех, джинсы или, скажем, алкоголь. А значит, и оцениваться он вполне может в товарно-рекламных категориях: например, «ух, хорошо пробирает», «оригинальный крой» или «тонкий букет с пряным послевкусием». В случае с прозой новосибирца Олега Постнова наиболее уместным маркетинговым клише будет, пожалуй, «оттенки почвы, амбры и старого дуба» — именно эти немного зловещие ассоциации навевают повести и рассказы, составившие нынешний сборник писателя. Стерильные снаружи и наполненные темной земляной жутью изнутри, в разделе ужасов эти тексты, безусловно, должны стоять на одной полке со старинными коньяками и арманьяками гофмановского или нервалевского разлива. И самая в этом смысле характерная вещь сборника — заглавная повесть «Антиквар», предусмотрительно вынесенная издателем в самый конец — для создания эффекта крещендо, не иначе.

Если в первом (и самом известном) романе Постнова «Страх» задником автору служили гоголевские фантастические повести, то на сей раз в этом качестве он использует не что-нибудь, а «Преступление и наказание». На протяжении большей части текста герой-рассказчик — сорокалетний потомственный антиквар, тонкий знаток древностей — на манер Раскольникова суетится, пытаясь скрыть от милиции свою причастность к некоему не называемому поначалу преступлению. Он то перетаскивает из своей квартиры в съемную бесценные антикварные реликвии, чтобы обустроить собственное жилье самым «невинным» (то есть не наводящим на мысли о древностях) образом, то сражается с протекающей раковиной, то затравленным зверем мечется по Москве, то тоскует по юной любовнице, также причастной к странному происшествию, то рассуждает о темных безднах профессии антиквара. Но главное — бормочет, бормочет, забалтывая собственный страх перед наказанием, уговаривая в первую очередь самого себя в том, что он невиновен, что все произошедшее — нелепость, не имеющая по большому счету отношения ни к нему самому, ни — главное! — к давнему, полузабытому случаю времен университетской педпрактики...

Если бы не случайное, впроброс, упоминание имени Габриэль Витткоп (ее книжкой, найденной у героя на полке, пугает антиквара следователь), читателю пришлось бы долго гадать, о чем, собственно, речь. Однако этот мелкий факт — по сути дела ключ ко всей повести Постнова: в скандальном романе французской писательницы «Некрофил» повествование ведется от лица антиквара, питающего непреодолимое влечение к мертвым телам... Именно это обстоятельство заставляет героя панически путать следы, открещиваясь от почтенного ремесла предков. Именно это заставляет его изгонять из памяти случай, приключившийся с ним в студенческие годы... Да-да, герой однажды и сам оказался в роли персонажа Витткоп: он, юный учитель, влюбился в старшеклассницу, она утонула, но он не смог отказаться от своей любви...

Страшная, хтоническая сторона «невинного детства», болезненная, на грани патологии любовь, иссушающая мозг бессонница — о чем бы ни писал Олег Постнов (а пишет он преимущественно о страшном), его язык одновременно насквозь литературен и в то же время органичен и чист, как в первый день творения. Тени Гоголя, Гофмана, Эдгара По, Стивенсона, Булгакова шуршат и ворочаются в темных закоулках его прозы, по-мышьи перебегают с места на место, но ловко уворачиваются от прямого читательского взгляда. Вроде бы здесь, а вроде бы и нет их. Вроде бы все просто и рационально, но откуда же этот давящий, сжимающий горло ужас, наползающий исподволь, почти незаметно — как гроза в первом рассказе сборника «Отец»?..

Именно эта удивительная подлинность (чтоб не сказать — натуральность) в сочетании с глубокой укорененностью в классических литературных традициях делает положение Постнова в российской прозе по-настоящему особенным. То ли постмодернистски улыбается, тасуя цитаты, то ли пугает всерьез — по-честному, без всяких аллюзий и коннотаций. Из этой двойственности, из этой вечной неопределенности и «неухватываемости» авторской позиции и рождается страх — тот самый, с оттенками почвы, старого дуба и амбры. А заодно и тот, который «ух, хорошо пробирает».

О боги! / Искусство и культура / Художественный дневник / Выставка

О боги!

/  Искусство и культура /  Художественный дневник /  Выставка

В Московском музее современного искусства открыта ретроспектива Ольги Тобрелутс — яркой представительницы питерского неоакадемизма

В прошлом году программу этого музея закрывала выставка питерских художников «Новые идут!». Это было авангардное для своего времени движение, художники которого производили экспрессионистическое «дикое» искусство. Его безусловным лидером был Тимур Новиков — центральная фигура питерского неофициального искусства 1980—1990-х годов. Он славен своими экстравагантными проектами, идущими вразрез с веяниями времени. В разгар революционных настроений перестройки он в пику модернистской Москве развернул русло развития искусства Ленинграда в сторону самого что ни есть махрового классицизма с античными сюжетами, морем обнаженных женских тел и нежными юношами в туниках. Создал Новую академию изящных искусств, куда привлек друзей-художников и искусствоведов, себя назначил президентом, а им раздал почетные звания профессоров и членов-корреспондентов. Заседания проходили в атмосфере богемного сквота и молодежного стеба. Художникам была мила пародия на официозную институцию, кривым зеркалом которой они себя и ощущали.

В начале 1990-х именно в этой академии выпестовался талант Ольги Тобрелутс. Для нее игровая утопия Новикова была не театриком абсурда, а подлинной реальностью, которую юная красавица-художница приняла за чистую монету. Она страстно поверила в тезис о цикличном возвращении классики, о ренессансе античности как высшей форме искусства любой эпохи. В итоге и на полном серьезе Тобрелутс изобрела классицизирующий вариант поп-арта, в котором по поп-артовским схемам совмещения высокого модернизма с низовой коммерческой рекламой принялась скрещивать Рафаэля (и все наследие европейской классики) с миром современной поп-культуры, то есть с лицами знаменитых хоккеистов, актеров, топ-моделей и телеведущих. В совершенстве владея технологиями цифровой обработки изображений (художница училась компьютерной графике в Берлине), Тобрелутс многое добавила к технологии традиционно буржуазного травестирования героя под принца или патриция, приема, хорошо знакомого российским зрителям по портретам Шилова. Но если Шилов порой изображал своих героев в дурно перерисованном антураже Кипренского с намерением придать герою значительности и величия, то у Тобрелутс мы видим ироническое сочетание культовых образов, присущее духовной жизни современной цивилизации и проявляющееся на уровне ментальности почти каждого образованного члена общества. Посещение музея не исключает ни хождения в церковь, ни просмотра таблоидов и сериалов. Поэтому Аполлоны и Венеры Ольги Тобрелутс одеты в шмотки модных брендов, а лицами напоминают Ди Каприо и Кейт Мосс. То же можно сказать про образы Богородицы. Точно следуя рецептам мастеров Высокого Ренессанса, Ольга Тобрелутс и к ним прикладывает одежды «Бенеттона» и придает черты современных модниц. А лицо и тело Геракла, похищающего яблоки из сада Гесперид, принадлежат чемпиону мира 90-х по бодибилдингу. Компьютерный фотоколлаж был попыткой отойти от советского реалистического стиля в сторону новых языковых форм нарождающегося в России нового общества. Это Тобрелутс удалось, новые русские действительно уже научились ценить фотоискусство не менее чем живопись. Но вот что они не сумели принять и полюбить, так это иронию. Ведь смеяться над собой могут лишь по-настоящему независимые люди. Поэто

му очень забавные ранние работы, такие как «Манифест неоакадемизма», где Новиков с друзьями преподносят себя Пушкиными и Гоголями и по-хармсовски дурачатся, выглядят сейчас натянуто и смешно. И, несомненно, требуют пояснения, что 20 лет назад наше будущее представлялось нам веселой и беззаботной игрой в классики. А сегодня оно смотрится скорее бегством в историю.