В этом плане автор «Задонщины», во всем подражая СПИ, следует тем же путем. Так возникают река Неправда «меж Непрой и Доном» и Куликово поле – поле где-то у черта на куличках, на речке Неправде. Эпичность обоих названий, Куликова поля и реки Неправды, еще была очевидна автору Летописной повести, почти современнику «Задонщины», и, может быть, поэтому он не назвал в своей Повести поле Куликовым, а реку Неправду заменил реальным известным ему притоком Дона Непрядвой. Более отдаленные во времени от «Задонщины» и Летописных повестей авторы «Сказания» эклектически соединили Непрядву Летописной повести с Куликовым полем «Задонщины», и с их легкой руки это сочетание, как и прочие «подробности» Куликовской битвы прочно вошло в «Сказание» и летописную традицию, в частности заставив переписчиков задним числом подправить тексты «Задонщины».
Следующий выдуманный эпизод и исторический анахронизм «Сказания» – печенег-поединщик. В конце XIV века северное Причерноморье уже более трех веков не знает никаких печенегов. Негде было взять такового Мамаю. Наглядно надуманность печенега подчеркивается неопределенностью его имени. Хотя в самом «Сказании» татарский поединщик безымянен, в разных более поздних вариациях он получает имя то Челубея, то Темир-мурзы, то Таврула. Впрочем, и национальность и имя в данном случае не главное. Важнее то, что ордынцы в крупных сражениях вообще не практиковали никаких поединков. Этому противоречила сама татаро-монгольская тактика, исключавшая статическое противостояние войск друг против друга на поле боя. Ордынцы с ходу, по возможности неожиданно, атаковали противника и в случае неудачи столь же стремительно обращались вспять, провоцируя его на погоню и заманивая в заранее расставленные западни. Так они побеждали на Калке, так они побеждали на Ворскле, именно так они встретили на мифической Каяле героя СПИ. Не зря первые произведения Куликовского цикла, «Задонщина» и Летописные повести, ничего не говорят о поединке. Он был выдуман значительно позже и успел попасть только в «Сказание».
«Сказание» – вообще единственный источник информации не только о невероятном поединке Пересвета с печенегом, но и всех остальных подробностей собственно сражения. Но если выдуман поединок, то не могут ли быть выдуманными все остальные эпизоды побоища? Увы, могут. Хотя автору «Сказания» совсем не обязательно было все детали сражения высасывать из пальца. Вот, например, объяснение появления в «Сказании» некоторых «фактов» А. Петровым[26]: «Ряд «загадочных» эпизодов Куликовской битвы становится более понятным, если обратиться к их литературным, а не историческим источникам. Так, в тексте «Сказания о Мамаевом побоище» находим влияние не только популярных священных текстов, «Жития Александра Невского», русской «Повести» о походе Ивана III на Новгород в 1471 году, но и – особенно – отечественной редакции «Сербской Александрии», средневекового романа о подвигах Александра Македонского. Любопытно, что две популярнейшие воинские повести – «Сказание» и «Александрия», нередко встречаются вместе в одних сборниках [вот так – летопись и роман в одном сборнике! Весьма показательно. Что ж, именно таково место наших «летописей». – В.Е]. Например, до сих пор существует убеждение: исход Мамаева побоища предрешила вылазка Засадного полка во главе с Владимиром Андреевичем, князем Серпуховским. Авторам ранних источников ничего не известно об этом эпизоде. А вот «Александрии» – известно: «Александр же, сие слышав, Селевка воеводу с тысящью тысящ воинства посла в некое место съкрытися повеле»... А вот еще одно «разоблачение». Сравните эпизод перевоплощения-переодевания Александра и одного из его ближайших «воевод» Антиоха:«... а Антиоха мниха воеводой вместо себя поставил, на царьском престоле посадил, а сам [Александр] как один из подчиненных Антиоху предстоял» – и фрагмент из «Сказания». В последнем идет речь об обмене доспехами перед Куликовской битвой между Дмитрием и неким Михаилом Бренком, который в княжеских одеждах и «царской приволоке» остался под великокняжеским стягом, где и обрел смерть. В данном случае говорить о большой текстуальной близости «Александрии» и «Сказания» не приходится, но сюжетное влияние – налицо. И для самых недоверчивых – последнее доказательство. Если вы читали «Сказание о Мамаевом побоище», то, вероятно, заметили, каких странных богов призывает темник на помощь во время бегства. «Безбожный же царь Мамай, видев свою погыбель, нача призывати богы своа Перуна и Раклиа и Гурса и великого своего пособника Махмета». Перун и Туре (Хоре) – славянские языческие божества. Махмет, естественно, соотносится с мусульманским пророком Мухаммедом... А вот кто такой Раклий? Перечисление столь разнородных богов – очень редкое явление в русской литературе и находит аналогию опять – таки только в тексте «Александрии» – в рассказе о посещении Александром Македонским царства мертвых с перечислением представителей греческого языческого пантеона – Геракла, Аполлона, Гермеса... Геракл в русской версии именуется Раклием. Смысл перечисления этого разношерстного пантеона в указании на «идолопоклонство» и «басурманство» врага, о котором говорится, что он «эллин, идолопоклонник и иконоборецъ, злой христьанскый укоритель». Способ же воплощения этой идеи автор «Сказания» подглядел в любимой им «Александрии»».
Итак, из «Сербской Александрии», еще раз подчеркиваю, средневекового романа, в «Сказание», которое у нас воспринимается как летопись и служит основой сценария «Руси защитник», пересажены и успешно прижились засадный полк, с заменой Александра Македонского на Дмитрия Московского и Селевка на Владимира Серпуховского, а также переодевание и обмен одеждой перед боем, где роль Александра опять выполняет великий князь, а Антиоха – несчастный Михаил Бренок. Вот только пантеону призываемых «эллином и иконоборцем» (то есть православным греком, приверженцем иконоборчества?! – В.Е.) Мамаем во время бегства богов, в котором наряду с Перуном и Хорсом оказался даже Геракл, почему-то места в сценарии не нашлось. А напрасно. Достоверность этого эпизода в «Сказании» ничуть не ниже достоверности сцен засады и переодевания.
Дотошные исследователи раскопали источники и других откровений «Сказания», в частности конкретных имен князей, бояр, воевод, рядовых дружинников и даже купцов, на первый взгляд вообще непонятно зачем взятых с собой Дмитрием в поход на Дон. Все это позднейшие вставки в текст «Сказания», позволившие удревнить родословные возникавших в XVI – XVII веках новых звучных фамилий, причем не только княжеских да боярских, но и купеческих, вглубь аж до XIV века.
Из-за многочисленных вставок текст «Сказания» оказался весьма вариативен. До нас дошло восемь (!) редакций «Сказания», а их варианты вообще трудно поддаются исчислению. Нетрудно догадаться, что эти многочисленные варианты во многом противоречат друг другу. В частности, относительно роли в куликовской эпопее митрополита Киприана.
Согласно одной из редакций «Сказания», так и именуемой Киприановской, митрополит, хотя и с оговорками, но все же собственноручно благословил Дмитрия Московского на ратный подвиг и проделал это, судя по тексту Киприановской редакции, в Москве. На самом деле, насколько мы знаем, в 1380 году Киприана в Москве не было, так как Дмитрий Иванович неугодного ему митрополита в Москву не пускал. После неудачной попытки прорваться во Владимир и Москву, изрядно помятый и ограбленный московской стражей Киприан предал Дмитрия анафеме и благоразумно отсиживался в Киеве. О каком тут благословении могла идти речь? Впрочем, никто всерьез и не воспринимал ни киприановское благословение, ни саму Киприановскую редакцию, написанную в конце первой трети XVI века митрополитом Даниилом, то есть редакцию очень позднюю и со всей очевидностью тенденциозную. А вот благословение Сергия Радонежского общеизвестно и почитается не подлежащим сомнению фактом. Однако, вероятнее всего, его тоже не было.
История с Сергиевым благословением имеет свой генезис. Первое упоминание Сергия Радонежского в связи с Куликовской битвой возникает в наших летописях только через сто лет после самой битвы. Сначала в Пространной летописной повести появляется благословляющее послание, полученное Дмитрием уже на Дону накануне сражения: «Итогда приспела грамота от преподобного игумена Сергия, от святого старца благословенного». Позже, в «Сказании», добавляется красочный эпизод личного благословения Дмитрия на бой Сергием Радонежским в стенах Троицкого монастыря. А. Меленберг[27] убедительно показывает, что не было никакого личного благословения, да и благословляющая грамота Сергия вдогонку ушедшему войску тоже маловероятна. На основании документов того времени Меленберг делает вывод, что «Сергий Радонежский и круг его собеседников и сотаинников из подмосковных монастырей, вне всякого сомнения, поддерживали анафемствование великого князя». То есть, в раздрае между Киприаном и Дмитрием Сергий Радонежский, неважно, подчиняясь ли церковной иерархии или по зову сердца, но держал сторону митрополита. В ответ, как повествует летопись под 1379 годом: «И печаль была о сем великому князю... и негодование на Дионисия, еще же и на преподобного игумена Сергия». То есть в то время размолвка у великого князя и троицкого игумена была серьезной, а недовольство друг другом взаимным. Кроме того, не надо забывать, что на тот период Дмитрий был отлучен от церкви. Так что и от Сергия князь даже по формальным признакам не мог получить благословения. Ни устного, ни тем паче письменного.
