Читаем без скачивания Советы по домоводству для наемного убийцы - Халльгрим Хельгасон

— Вы ее заслужили! Вы строите новую Исландию! — восклицает он. Щеки красные, глаза сияют.

— Есть черная? — интересуется Балатов.

— Черная русская? — хохочет Густи и вдруг, осекшись, щелкает в воздухе пальцами.

Стройненькая карибская принцесса, жемчужноглазая девушка пятого дня, выходит из угла, темного, как ее кожа, и наш черноморец тут же заказывает бутылку шампанского. Я же беру большую кружку пива у стойки бара и наблюдаю оттуда за разбредшимися товарищами, каждый из которых по-своему пестует свое сексуальное одиночество.

Зазвучала новая песня. „Здесь стало как-то жарко, / Не хочешь ли раздеться?“ Старый хит Келли. Или Нелли. Может, даже Белли. Залезая языком в дырку, оставшуюся после выбитого зуба, я поглядываю на танцовщицу. Та срывает свои стринги, и миру является… жалкий кактус. Поколение „Жилетта“ превратило секс в какую-то хирургическую операцию. Я мысленно говорю „Скал!“ всем своим волосатым королевам и вспоминаю чернющие влажные джунгли моей Муниты. „Кто-то должен думать об озонном слое!“ — любила она шутить.

Похожая на нее девица подходит ко мне и на плохом английском спрашивает, нельзя ли „меня выпить“. Звать ее Ангелкой, это при ее-то цыганистой внешности. Ангелка, толстогубая смуглая мать двух здоровых сисек, свой маленький росточек поправила с помощью высоченных каблуков. Она, конечно, являет собой жалкую копию Муниты — девушка шестого дня, мысленно определяет ее старина Токсич, — но, по крайней мере, голова у нее не отделена от туловища. Чтобы потянуть время, я поддерживаю ее щебетанье на тему ее свежих впечатлений о Коп-Воре, а сам не свожу глаз с девушки третьего дня, красавицы-латышки по ту сторону барной стойки. Ее удивительная схожесть с Ган заставляет меня поежиться.

Вечная история.

Вспомнив про Густи и его щедрое предложение, я спрашиваю у смуглой Ангелки, могу ли я удвоить порцию. Можешь, отвечает она и подмигивает латышской Ган. Та подходит в своем синем сатиновом платье, с чувственной улыбкой, обнажающей мощные скобки на зубах, сработанные на славу балтийскими мастерами. За это мне могли бы дать дополнительный дисконт, но я уже и так получил 50 % скидки. Я выкладываю на барную стойку свою новенькую кредитную карточку, подаренную Торчером (и обеспеченную за счет церковных пожертвований кассирш, работающих в разных супермаркетах в поте лица своего), и наблюдаю за тем, как официантка, совсем недавно завязавшая со стриптизом, судя по вываливающейся из выреза груди, облегчает мой баланс на сумму, равную двухмесячной ренте в отеле „Ударный труд“, в обмен на бутылку, сулящую двадцать минут двойного удовольствия. Не удивлюсь, если это самое дорогое вино в истории человечества.

Я иду за четырьмя высокими шпильками вдоль занавешенных кабинок. В одной из них Балатов изо всех сил торгуется за последнюю каплю черного шампанского, готовый за нее отдать свой последний „крем для битья“. Чем глубже пещера, тем темнее, однако музыка тише не становится. Пришло время Бейонс. Она поет вместе с Джей-Зи. „От любви без ума“.

В конце коридора Ангелка открывает шторку, и мы оказываемся в довольно откровенном интимном пространстве: уютненьная кушетка и здоровая коробка „клинекса“. Блондинка, назвавшаяся Инной, бесшумно открывает бутылку и разливает вино по бокалам: три струи, равные трехмесячному заработку моей матери за проведенные на ногах шесть дней в неделю, по десять часов в день, в скобяной лавке города Сплита, где она делает для клиентов дубликаты ключей, а еще по-тихому выносит им заветные патроны 765-го калибра, надежно ею припрятанные.

Пожалуй, надо бы ей сказать о моем духовном перерождении.

Я падаю в кресло. Ангелка начинает совершать телодвижения, пока Инна, присев рядом, массирует мое колено. Не иначе как выполняет приказ Гуд-Ни. Чувствуется, стриптизерша тоскует по своему шесту, как прыгунья по своему. Но кто ж станет возражать против танца без шеста, ежели с раздеванием? Уж точно не я, хотя на моего парня в штанах это не производит впечатления. Где стоячая овация? Есть повод для беспокойства. Я покупаю ему самую дорогую девушку из всех, с кем ему доводилось иметь дело, и первый для него „сэндвич“ за несколько лет, так что, будь любезен, соответствуй. Мое сердце кровью обливается при мысли о трудолюбивых кассиршах, щедрых прихожанках церкви преподобного Торчера. Их пожертвования не должны пропасть даром, слышишь?

На парня в штанах эти аргументы не производят должного впечатления.

Не понимаю. Прежде мой стяг взлетал на флагшток при одном только приближении женского батальона, а сейчас это превращается в изнурительную работу. Вот к чему приводит чтение Библии. Я вызываю эскадрон поддержки, элитные клетки головного мозга, и с помощью фантазии, а также еще одного шипучего бокала мне удается трансформировать этих девиц в Ган и Муниту, вполне сносные пиратские копии.

Но вот, после того как смуглянка выпускает наружу своих близняшек, а блондинка стягивает с себя платье, под которым обнаруживается ладная фигурка а-ля Ган в бесподобном нижнем белье, я вдруг чувствую, что флаг наконец пополз вверх. Я встаю с кресла и проделываю медленные па с моими партнершами. Вид возродившегося в вере киллера, танцующего под Бейонс, вызывает у них ободряющую улыбку, а Ган даже начинает поощрительно поглаживать моего молодца через штаны. Неожиданная подмога со стороны Латвии срабатывает безотказно, и только одно вызывает у меня тревогу: эти скобки на зубах. Выглядят они устрашающе. Тут и до физического увечья недалёко. То ли желая проверить их остроту, то ли „поплыв“ от этой ловкой ручки и внешнего сходства с моей снежной королевой, а может, игристое вино на меня так подействовало, но я вдруг предпринимаю попытку поцеловать в губы блондиночку.

Тоже мне, блин, святой отец в борделе.

Она мгновенно уворачивается и убирает руку с моей поганой ширинки. Это как пощечина. По старой привычке я хватаюсь за свою полуавтоматическую игрушку, решающую все проблемы, но, разумеется, ничего не нахожу, и мне остается лишь покинуть помещение.

Я стремительно шагаю по коридору, занавески справа и слева колыхаются, и в просветы я вижу мужиков в откидных креслах, над которыми трудятся полуголые девицы. Последние стоят перед ними на коленях, как вдовы перед супругами на смертном одре. Я оставляю эти печальные картины и направляюсь прямиком в бар. Там я подзываю официантку и прошу сделать мне „пакетик для собаки“.

— Что сделать?

— „Пакетик для собаки“!

Черт. Ну и зол же я.

— Зачем?

— Затем, что я не съел еду, за которую заплатил!

— Еду? Какую… еду?

— Я ЗАПЛАТИЛ ЗА ДВЕ ГОЛОВЫ! ВОТ И ДАЙТЕ ИХ МНЕ С СОБОЙ В ПАКЕТЕ!

Судя по тому, что я неожиданно оказываюсь в центре всеобщего внимания, я сумел перекрыть любовные стоны Бейонс и Джей-Зи. Даже стриптизерша на сцене прерывает свой танец. Тут же нарисовывается Гуд-Ни, а за ним маячит Тощий Густи. Подойдя ближе, Гуд-Ни энергично машет рукой, как капитан футбольной команды, пытающийся не допустить, чтобы его игрок получил красную карточку. Он собирается что-то сказать, но я не слушаю. Я уже ушел.

Глава 26. Мясник

Я прошу Гудмундура найти мне работу. Христа ради. Библия — это, конечно, хорошо, но не десять же часов в день. Я все-таки не монах. Кроме того, я должен отблагодарить Торчера за вечер „У Бабули“.

Несколько звонков, и телепроповедник пристраивает меня посудомойкой у своего друга в „Самвере“, христианской столовой для нуждающихся в близлежащем районе. Каждое утро шеф-повар готовит триста блюд из трех рыб. В час я должен быть на месте, чтобы перемывать посуду за этой братией. Я езжу туда на автобусе, чего не делал со времен детства. Рейсовый желтый автобус № 24, в котором, как правило, я единственный пассажир, доставляет меня прямо от нашего отеля до промзоны, откуда виден почти весь Рейкьявик. С водителем, парнем из Косово, мы иногда шутим, что надо набить автобус взрывчаткой и взять курс на сербское посольство.

— Зря ты садишься в автобус, Томми. Тебя могут увидеть, — предупреждает меня шеф.

— Ты о чем?

— Автобус — он для старушек и психов. Ну и для новеньких.

— Новеньких?

— Поляков и желтых собак… Исландцы в автобусах не ездят.

Шефа зовут Оли. Это уменьшительное от Олав; так, если помните, зовут моего теперешнего отца, президента страны. Оли — заядлый курильщик с бескровным лицом, внушительным родимым пятном на подбородке, маленькой сережкой в левом ухе и неприязненным отношением к иностранцам. У него на удивление хороший английский. Третьим на кухне работает низкорослый вьетнамец Чьен с пробивающимися усами и сотней мелких зубов, так Оли по десять раз на дню напоминает ему, что по-французски его имя означает „собака“[57]. Зато хорват Токсич с двадцатипятипроцентной ледяной кровью и натуральной фамилией, может чувствовать себя в безопасности. Я стараюсь прятать улыбку, когда он кричит мне из курилки через открытую дверь: