<Въ природѣ человѣка лежитъ идея абс[олютной] справедливости и потребность приводить отн[осительную] спр[аведливость] къ абсол[ютной].>
2) Человѣческая природа имѣетъ свойство отъ[96] болѣе частной идеи переходить къ высшей, но никогда на оборотъ. —
<3) Въ ходѣ исторіи человѣчества идея относительной справедливости, постоянно измѣняясь, приближается къ идеѣ абсолютной справедливости.>
4) Идея передается насиліемъ и словомъ.
Принявъ эти положенія, отвѣтъ на вопросъ, почему есть всегда справедливость большинства и справедливость меньшинства, — отвѣтъ становится ясенъ. — Почему насилованное меньшинство или одно лицо считаетъ несправедливой идею справедливости большинства?[97] Всѣ люди <на нижайшей степени развитiя> должны были быть согласны между собой, имѣя одни и тѣ-же потребности. Ежели же явились несогласныя съ другими лица, то только вслѣдствіи того, что[98] справедливость большинства для нихъ есть несправедливость, т. е. у нихъ есть другая справедливость, высшая. Какъ скоро они не раздѣлили идею справедливости большинства, большинство это употребило противъ нихъ насиліе. Но идея насилія противуположна идеѣ общей справедливости — свободы и равенства; вслѣдствіе чего насилованное меньшинство не могло понять идеи относительной справедливости большинства и нашло ее несправедливой. Т. е. составило себѣ другую идею справедливости, болѣе общую, болѣе близкую абсолютной справедливости и потому исключающую первую. Но идея имѣетъ свойство не быть уничтоженной ничѣмъ, кромѣ болѣе общей, заключающей ее идеи. Поэтому болѣе общая идея меньшинства осталась, и лица большинства стали раздѣлять ее, и наконецъ новая идея стала идеей большинства, употребила насиліе и стала менѣе справедлива, а старая идея — идеей меньшинства и въ свою очередь подверглась насилію и породила новую болѣе общую идею, и т. д., и т. д.
[99]Итакъ насиліе является только вслѣдствіе общей идеи, а болѣе общая идея только вслѣдствіе насилія. — Только такимъ путемъ развивается болѣе и болѣе общая идея справедливости во всемъ человѣчествѣ и до безконечности приближается къ недостижимой вѣчной идеѣ справедливости. —
Насиліе всегда остается, но въ области болѣе общей идеи оно всегда менѣе, чѣмъ въ области болѣе частной идеи; ибо самая общая идея справедливости включаетъ въ себѣ идеи общей свободы и равенства и отсутствія насилія, а самая частная идея справедливости заключаетъ въ себѣ только идеи частной свободы и равенства и права насилія.[100]—
Достиженіе общей идеи справедливости, и совершенно[е] уничтоженіе насилія, слѣдовательно, возможно бы было тогда, когда бы все человѣчество въ одно время имѣло одну и ту же идею. Самое далекое состояніе человѣчества отъ общей идеи справедливости и самое полное насилій было бы то, когда каждое лицо имѣло бы свою особую частную идею справедливости. <Очевидно, что въ первомъ случаѣ жизнь человѣчества прекратилась бы отъ отсутствія потребностей жизни, во второмъ случаѣ — отъ безчисленности противуположныхъ потребностей. Въ первомъ случаѣ уничтожается цѣль дѣятельности, во второмъ одна дѣятельность исключаетъ другую. —> Вѣчное движеніе отъ низшихъ областей идеи справедливости къ высшей есть вѣчная задача человѣчества. Чѣмъ ближе къ <первому и> общему, тѣмъ оно стоитъ выше (дальше на пути развитія, дальше потому, что не можетъ возвратиться назадъ), чѣмъ ближе къ второму случаю, тѣмъ ниже. <Задача его есть уничтоженіе насилія посредствомъ насилія.>
[101]Слѣдовательно, отвѣчая на вопросы, которые я себѣ задалъ сначала, говорю. Сила, которой подчиняются люди противъ своей воли и которую называютъ деспотизмъ, насиліе, есть относительно менѣе справедливая идея, хотящая подчинить себѣ болѣе справедливую идею. —
Причина этой силы есть разномысліе людей, конецъ ея есть единомысліе. —
Что такое есть разногласіе и[102] согласіе?[103] — Отъ чего то и другое происходить? И чѣмъ достигается единомысліе?[104]
1) Чѣмъ больше единомысліе, тѣмъ меньше людей, терпящихъ насиліе.
2) Чѣмъ выше область идеи, въ которой люди единомышленны, тѣмъ менѣе жестоко это насиліе. Потому что самое насиліе несправедливо. Наконецъ приходитъ къ уничтоженію идея насилія. Но насиліе уже выработало для мысли орудіе.
[105]Что приводитъ къ единомыслію? — Мысль. — Какъ она передается?
1) Одни и тѣже условія жизни (народности, государства).
2) Близость, удобство сообщеній.
3) Совпадете интересовъ въ одномъ обстоятельствѣ.
4) Удобство передачи мысли, заключающее въ себѣ самое удобство передачи (книгопечатаніе) и удобство восприниманія (образованіе). —
<Послѣднее включаетъ въ себѣ всѣ другія условія; ибо ежели бы мысль передавалась мгновенно, то не было бы различныхъ государствъ не было бы>
По степени общности мысли человѣчества, существуютъ орудія ея передачи. 1) Война, религія, торговля и наконецъ[106] книгопечатаніе.[107] —
Власть и мысль. Но власть, или насиліе, владѣла мыслью, употребляла ее — имѣла свои орудія: 1) народность, 2) войну, торговлю. Мысль имѣла свои орудія. Проповѣдь, выборъ, книгу. Чѣмъ общее, тѣмъ слабѣе орудія власти, тѣмъ сильнѣе орудія мысли.
Теперь время сознанiя этой силы. —
* VII.О РЕЛИГІИ.[108]
Любопытна бы была книга, которая собрала бы всѣ доказательства[109] существованія живаго, свободнаго Бога, которыя были дѣлаемы со времени существованія рода людскаго. Это была бы книга самая безбожная. Разнообразіе пріемовъ мысли для доказательствъ[110] существованія Бога огромно. Одинъ изъ послѣднихъ пріемовъ доказательствъ кажется мнѣ самымъ сильнымъ, потому что, <они говорятъ>[111] онъ главной своей основой беретъ человѣческую природу; но въ чемъ состоитъ его сила, въ томъ же его и слабость.
Они говорятъ: во всѣхъ вѣкахъ и вездѣ человѣчеству представлялись вопросы: что я? Зачѣмъ я живу? Что будетъ послѣ смерти? Самъ ли независимо явился я и живу, или кто меня сдѣлалъ и управляетъ мной?[112] Случайность ли управляетъ событіями, или есть въ нихъ мысль и власть высшая, и есть ли связь между мною и этой высшей властью и могу ли я просить ее — молиться? Еще есть такіе же вопросы, и всѣ эти вопросы они называютъ естественныя задачи. Человечество вездѣ и всегда пыталось разрѣшать эти вопросы. — Стало быть существованіе и попытки разрѣшенія этихъ вопросовъ суть вѣчныя свойства человѣческой природы. —
Наука и вѣра только могутъ дать отвѣты. Но наука безсильна, вѣра — религия одна отвѣчаетъ на нихъ. — Разсужденіе несомненно. Но что же дѣлать человѣку, который задаетъ себѣ вопросы: зачѣмъ я живу, есть ли Богъ и т. д., и не можетъ удовлетвориться отвѣтомъ, что есть живой Богъ, и что живетъ онъ для будущей жизни? Онъ не удовлетворяется этими отвѣтами не по упрямству, а по тысячамъ причинъ, доводовъ, которые, несмотря на все страстное его желаніе получить отвѣтъ, не позволяютъ ему допустить отвѣты о религіи, не позволяютъ ему, можетъ быть, по ложному, какъ они говорятъ, устройству его ума.
Но что же ему дѣлать? Что дѣлать человѣку, которому приходитъ страстное желаніе молиться и который вдругъ съ горечью вспоминаетъ, что не кому молиться, что тамъ ничего нѣтъ. А такихъ людей весьма много, и люди эти точно такіе же люди, какъ и тѣ, которые успокаиваются въ вѣрѣ будущей жизни и въ молитвѣ. Разсужденіе, выше приведенное, не убѣдитъ ихъ. Напротивъ, сознавая то, что они люди, а что свойство человѣческой природы, находящееся въ нихъ, не привело ихъ къ религіи, тогда какъ оно должно бы было это сдѣлать, они усумнятся въ самомъ разсужденіи. Мало-того что усумнятся, они прямо признаютъ его несправедливымъ, несмотря на его логичность. Какъ[113] больной человѣкъ признаетъ несправедливымъ разсуждение, заставляющее его ѣсть, когда ему не хочется и онъ не можетъ принимать пищи.
Ошибка разсужденія заключается въ слѣдующемъ: — все человѣчество и всегда задаетъ себѣ естественныя задачи и пытается отвѣчать на нихъ. Это несправедливо, какъ всегда несправедливо все то, что говорится о всемъ человѣчествѣ въ пространствѣ и времени. Человѣчество и его жизнь въ вѣкахъ не есть понятіе, а есть слово, имѣющее цѣлью намекъ на необъятное сцѣпленіе событій и мыслей и совершенно непостижимое. (Вслѣдствіи этаго всѣ выводы историковъ, говорящихъ о ходѣ человѣчества, суть слова и туманная умственная игра, не имѣющая никакого значенія; но объ этомъ послѣ.) Человѣчество есть одно изъ тѣхъ понятій, которыя мы можемъ себѣ только вообразить, но владѣть которымъ мы не можемъ; человѣчество есть ничто, и потому то, какъ скоро въ нашихъ мысленныхъ формулахъ мы введемъ понятіе человѣчества, мы точно также, какъ въ математикѣ, введя безконечно малое или великое, получаемъ произвольные и ложные выводы. —
