Но даже телефонные разговоры даются тяжеловато.
Идеальным занятием виделось — помолчать с Элоизой. Полежать рядом, подремать. Обнять её, и пусть дышит куда-нибудь в плечо или в шею, или в ухо. Перебирает его волосы. Гладит щёку. Просто смотрит, или даже не смотрит. Сидела бы тут, читала бы книгу, пила кофе. От неё бы пахло — кофе, и немного духами, и ещё каким-нибудь хитрым зельем, которым она моется или мажется. Просто она есть, и просто рядом.
Но Элоиза не появлялась со вторника. Видимо, Бруно вернулся, и ей больше незачем его навещать — он в хороших руках.
После многих часов наедине с собой Себастьяно, в принципе, понимал, что произошло в воскресенье. Видимо, сомнения копились уже некоторое время — эй, неужели он переоценил себя? Но сначала те фотографии и тот человек, с которым вместе она снималась, и который в итоге породил кучу проблем, но не смог с ними справиться. Потом — очередной отказ в ответ на его предложение съехать из дворца и жить вместе. И вот теперь ещё один потрёпанный субъект, с которым она радостно смеётся и, похоже, вспоминает какое-то общее прошлое.
Там, в Остии, Себастьяно вышел на террасу в препротивнейшем расположении духа. Звёзды так сошлись? Или вправду давно уже не срывался ни на кого, вот и вылезло?
Сама по себе ни одна из трёх ситуаций воскресенья его злости не стоила. Ни утренние переговоры — ну подумаешь, упрямый дурак попался, бывает. Ни вечерняя встреча — там ему и вправду делать было нечего, Карло с парнями сам бы справился. Ни встреча Элоизы с кем-то там — она же распрощалась с тем человеком и пришла в итоге к нему. Он что-то такое предполагал — что она придёт, улыбнётся, и всё станет нормально, как-то же у неё это получается. Одним взглядом, одним вздохом. И она ведь пришла, да. Но — не готовая выслушивать и сочувствовать, а с чем-то своим. Своим, не его. Наполненная этим своим до краёв, ничего больше не поместится. А где тогда в этой задаче он, спрашивается?
Ну так если вместе, то ведь не только своё, а ещё и её, и так всегда. Наверное, живи он с Челией, как все люди с жёнами живут, а не краткими наездами — он бы об этом знал не понаслышке, и осознал бы такую простую вещь уже давно, а не на пятом десятке, получив нож под рёбра. Но тогда велик шанс, что и до сих пор бы с ней жили, горько усмехнулся Себастьяно, когда до него дошла эта мысль. И не было бы в его жизни никакой Элоизы. И он не узнал бы чего-то необыкновенного и очень важного лично для него.
Вообще уже вечер, и не сходить ли к ней? Дорога долгая, но преодолимая. Ещё можно позвать кого-нибудь, чтобы опереться, и так дойти. Но дома ли она? И что скажет, увидев, что он явился к ней без приглашения?
Звонить и проситься казалось неправильным. Или не ответит, или откажет. Писать в почту или «под крыло» тоже неудачная идея — во-первых, может до понедельника не прочитать. А во-вторых, Себастьяно хорошо помнил летнюю историю со взломом их переписки доблестными сотрудниками. С наилучшими намерениями, конечно же. Ему не хотелось служить учебным пособием по угроблению отношений для местной молодёжи.
Уж если и говорить — то только лицом к лицу. Наверное, ещё один шанс у него есть?
Себастьяно дотянулся до пульта и выключил телевизор. Потом застегнул фиксирующий пояс, поднялся и дошёл до письменного стола в кабинете. В ящике стола нашлась чистая бумага — отлично. Пишущая ручка тоже нашлась.
Попробуем так. И посмотрим, выгорит или нет.
19. Стихи и проза
Элоиза сидела в своей гостиной, забравшись в кресло с ногами. Давно наступил вечер, но свет горел только в гардеробной. Из еды была чашка кофе в обед, на большее она оказалась не способна.
Она пришла из офиса к себе и занималась собой, и устранением хаоса, который развелся с воскресенья, или даже ещё с пятницы — сначала спешно собрались и поехали, потом она стремительно вернулась и ей было ни до чего, а потом пришлось делать операцию и наблюдать больного до утра, потом идти в офис, потом тоже что-то происходило… в общем, теперь нужно привести в порядок хотя бы ту часть своей жизни, с которой это было в принципе возможно.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Ванна, мытьё волос и всякие маски-скрабы заняли приличное количество времени. Потом следовало немного упорядочить гардеробную и подумать об одежде на следующую неделю. Попутно обдумать мысль об увольнении и поиске новой работы.
Увольняться не хотелось. Эта работа Элоизе по-прежнему нравилась, да и коллектив её полностью устраивал. Работа только с проверенными и приятными людьми совершалась намного лучше, чем когда приходилось постоянно преодолевать себя, напоминать о вежливости и сдерживаться, чтобы не наговорить гадостей вот прямо с утра на первую попавшуюся наглую, двусмысленную или просто обиженную реплику. А наглость или обида возникали с пол-оборота — на любое критическое замечание, коих, вообще-то, хватало.
И как хорошо, что сейчас она от таких моментов избавлена.
Может быть, отказаться от квартиры здесь и снять что-нибудь в городе? Или даже не снять, а просто перебраться в свои комнаты в доме Полины, та только рада будет. Приезжать утром на работу и уезжать после шести. И всех, с кем хочется общаться, приглашать в гости.
Может быть, им нужна дистанция, чтобы понять, есть вообще что-то, кроме физического влечения, или нет? Ей казалось, что есть, да и ему вроде бы тоже, но неужели факт её доверительного разговора с неизвестным ему человеком сразу же перечёркивал всё прочее? И это он ещё не знает, что ей случалось думать в моменты ссор и не прояснённых отношений, когда она пыталась понять, сможет ли вообще с кем-нибудь, кроме него! Впрочем, она ведь не задавалась вопросом — а вдруг и он тоже думал о других? Но, по большому счёту, она совсем не хотела об этом знать. Ничего. Возвращался же к ней? Вот и хорошо, остальное не важно.
В дверь осторожно постучались. Пришлось вставать, обуваться, включать свет в прихожей и отпирать.
Октавио увидел её, вытянулся, как перед начальством, и протянул ей какую-то бумагу.
— Донна Эла, я должен передать вам вот это, — он убедился, что она взяла принесённое, и исчез.
Это был лист бумаги, свёрнутый и заклеенный со всех сторон. Она вскрыла импровизированный конверт, и внутри оказался ещё один лист, и на нём было написано. Да как написано!
Элоизе когда-то рассказывали, что в юности монсеньор герцог писал стихи, и неплохие. За всё время знакомства ничего не позволило заподозрить в нём такую способность. А здесь на листе она увидела именно стихи, они написаны его рукой, сомнений не было. Ну и в авторстве она тоже не сомневалась. Ей доводилось слышать и читать тексты Лодовико, они совсем другие, и по слогу, и по настроению. Даже если он писал о смятении чувств.
Да-да, что-то такое она сейчас и думала — жизнь не кончится, из неё просто уйдёт радость. Очень надолго или навсегда.
И некоторые вещи она больше не станет позволять никому и никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах!
Пришлось пойти в ванную, осушить слёзы и умыться. Наверное, само по себе это было хорошим знаком — если уже пришли слёзы, значит, ситуация куда-то сдвигается.
Элоиза пошла в гардеробную, достала свой блокнот в барочных завитушках и карандаш. Не то, чтобы ей писали в жизни много стихов. Не то, чтобы она всегда отвечала на стихи — стихами. Тут же просто сложилось само, и некоторые рифмы были вот прямо теми же самыми, что и у него. И те же три строфы с двумя строками в конце. Нет, не сонет, для сонетов нужно разогнаться, сонеты на таком топливе не напишешь. И ещё почему-то они в этих стихах стали на «ты». Само случилось. На бумаге это выглядело… нормально. Можно отправить обратно.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Она вырвала лист из блокнота, переписала на него свои четырнадцать строк, сложила вчетверо. Потом нашла просто лист белой бумаги, свернула, положила внутрь послание. Достала свой перстень и с его помощью подплавила края, чтобы запечатать. Клея у неё всё равно никакого не было.
Далее следовало доставить текст адресату. Она выглянула в коридор — а вдруг? Вдруг никого не случилось, коридор был пуст. Тогда она дошла до известного ей поста охраны на первом этаже, застала там юного сотрудника Эмилио и попросила найти кого-нибудь, кто бы передал вот этот предмет монсеньору.
