На рыжем иссохшем грунте наконец-то появились тени. Свет, отбрасываемый в небо далеким солончаком, сделался алым — в потемневшем глубоком синем небе плавало огненное пятно. Уля начала беспокоиться, она вздрагивала и быстро, торопливо оглядывала окрестности, точно вот-вот готовая вспорхнуть птичка.
— Ты чего? — на всякий случай спросил он.
Она приложила тонкий смуглый с беловатым полумесяцем ноготка палец к губам, прислушалась, покачала головой. Он на всякий случай тоже осмотрелся — девчонка обладала удивительным свойством, ее страх перекидывался на нормальных людей с той невероятной скоростью, с какой лесной пожар охватывает еще крепкие зеленые деревья.
Только теперь стало ясно: то, что он поначалу принял за холмы, оказалось занесенными песком и щебнем куполообразными древними постройками. Стены из растрескавшейся глины, кое-где грозившие вот-вот обрушиться.
На подобные оставленные поселения в этом краю он уже наталкивался — и не однажды. Все дело в воде. Уходит вода, уходят люди.
— Тут есть вода, — сказала Уля, словно угадав его мысли. — Совсем мало. Но есть.
— Хорошо, — сказал он, пожав плечами.
Похоже, им придется заночевать здесь. На деле ночь в таких развалинах опаснее, чем под открытым небом. Оставленные людьми жилища занимают не только филины и домовые сычики, степные кошки и лисы, но и ядовитые змеи и скорпионы.
Солнце опустилось еще ниже, в неподвижном воздухе висела красновато-золотистая пыль, все вокруг, казалось, было присыпано этой пылью, бархатно-переливчатой, точно пыльца на крыльях бабочки. Бурая растрескавшаяся земля тоже оказалась теперь где багряно-золотой, где лиловой, и среди этих быстро движущихся теней ему вдруг почудилось какое-то шевеление за камнем, влажный красноватый отблеск, словно бы там, припав к земле, прятался кто-то облитый сгустившейся на жаре бычьей кровью.
Он застыл, положив руку на ружейный ремень, но вокруг было тихо, только зудели вдалеке, на грани слышимости, невесть откуда взявшиеся зеленые мясные мухи.
— Я говорила, надо было убить его, — прошептала Уля.
Он досадливо дернул головой.
Галлюцинация. Голову напекло.
Но ведь не может быть у двух человек одинаковая галлюцинация. Или может?
Не галлюцинация — иллюзия. Воздушные зеркала, выпуклые и вогнутые воздушные линзы, любой предмет кажется то больше, то меньше, чем он есть на самом деле; а там, за обломком скалы, просто прячется раненая лиса, их здесь полно. Отсюда и мухи.
— Сейчас светло, — Уля по-прежнему говорила шепотом, — надо успеть. Когда станет темно, будет совсем плохо..
Он хмыкнул. Ночь в пустыне наступает стремительно.
— Смотри! Смотри!
Она схватила его за руку. Пальцы у нее были цепкие и горячие.
Сначала он не понял — птицы и птицы. Потом спохватился: пара уток летела над глинистыми холмами, порой почти касаясь земли. Утки действительно были красными — ярко-алыми, с пурпурным и золотистым отливом, лишь миг спустя он понял, что всему виной яростный закат, окрасивший их оперение в тона, скорее, присущие радостным птицам райских островов.
— За ними, — Уля подпрыгивала от нетерпения, продолжая тянуть его за руку.
Утки, пролетев еще немного, уселись на купол полуразрушенного древнего строения. Они все еще казались красными, но уже цвета дотлевающих угольев. Самые обычные птицы. В отличие от него самого, они были частью окружающего ландшафта. Они были дома.
— Туда, — торопила Уля.
Он вырвал руку. На запястье остались красные следы от ее маленьких пальцев.
— Уля, — сказал он, — я передумал.
— Ты что? — ее узкие глаза отразили уходящий огонь заката. — Дурак? Нельзя «передумал». Надо скорей!
— Зачем? — спросил он.
— Гнездо. Они покажут гнездо!
Он покачал головой и понял, что звук, все время тревожащий его, умолк. Мухи прекратили жужжать и пропали — близилась ночь.
— Уля, — сказал он шепотом, потому что в небе стали медленно зажигаться зеленые звезды и мир вокруг настоятельно требовал молчания и тихой нежности. — Уля, зачем все это? Я больше не хочу ловить животных. Не хочу их убивать. Даже эти зоопарки, эти вольеры... Да, я знаю, ходить вот так, с ружьем и силками — это побег, единственный способ побега в наше время, другого способа нет, в городе сейчас гораздо легче пропасть, чем в горах, смешно, да? По городу ночью ездят черные машины, бесшумные машины, и люди, перетянутые в рюмочку скрипучими ремнями, люди с кожаными портупеями входят в подъезды чужих домов и уходят с добычей. И пока ты там, это может случиться с тобой в любую минуту. Как это случилось с моим профессором. С отцовским сослуживцем. С моим соседом-командармом... Но разве я не стал таким же воронком в ночи — для малых сих? Клетка в зоопарке, из которой выход — только в мусорную печь... десять лет без права переписки... какая разница? У них маленькая жизнь, полная опасностей, — лиса там, сова в ночи, я не знаю... ну, а я — как бы сверх того. Как бы лишнее зло, карающий огонь, судьба, мельница смерти, разлука с близкими, с домом... Зачем мне это? Я устал, Уля. Каждый раз, когда я возвращаюсь в город... моя жизнь прекращается. Я не живу, я просто считаю дни до новой экспедиции. До нового поля. Но ведь есть другие способы выжить. Ведь можно просто поселиться в заповеднике, на кордоне... никуда не уезжать, смотреть, как природа меняет наряды, как...
Ему ни с того ни сего вспомнился веселый бешеный взгляд Михаила Рычкова, и он осекся.
— Или уехать в маленький город, — сказал он безнадежно, — совсем маленький. Учить детей. Ходить с ними в походы по родному краю...
Уля вдруг толкнула его кулачком в грудь так злобно и яростно, что он не удержался, пошатнулся и с размаху сел на сухую землю.
— Ты что, — спросил он растерянно, — с ума сошла?
Вопрос прозвучал нелепо — поскольку мысль о безумии Ули все время маячила где-то на задворках сознания. Он остался один на один с сумасшедшей, в совершенно безлюдной, дикой местности.
Уля вдруг выругалась, замысловато и крепко, чего он никак не мог ожидать от скромной местной девочки. Скорее всего, сказалась суровая школа Рычкова.
— Э, — сказал он, — полегче!
— Ты зачем, — теперь она плакала злыми сухими слезами, — зачем говорил? Зачем врал? Говорил, ищешь красную утку. Я поверила. Привела тебя. А сам...
— Я не врал, — сказал он беспомощно, — я просто... ну вот подумай, Уля... вот сейчас я поймаю взрослую особь... взрослую птицу...
— Нет!
— Посажу ее... куда? В мешок? У меня есть специальный такой мешок. Увезу ее от ее пары, от ее гнезда. От ее дома.
— Нет! Гнездо! Гнездо!
— Что?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
