надстройкой барской, а с вышкой монархической. Где же основания надеяться, что не будет бар
новых из того же крестьянства, – ведь и прежние выходили из тех же квасов, – и что снова не захочет “крестьянская” Россия нового “Мишу”? А если это случится, то, повторяю, зачем же мы погубили дотла все наши прежние великие богатства? Чтобы мочало вить сначала? Тот же Герцен сказал однажды про своих соратников-эмигрантов, что им “процесс народных волнений нравится, как гоголевскому Петрушке процесс чтения”. Может быть, это и к нам приложимо?
Великая потеря
Если бы фразы, если бы обычное надгробное красноречие! Но нет, именно так: великая потеря.
О покойном нет двух мнений – это ли не изумительно, в наше время особенно? Даже те, что отделены от нас совсем непроходимой пропастью, даже те из наших врагов, для которых он, поистине рыцарь без страха и упрека, был одним из самых опасных противников, не могли не склониться перед его могилой. Знаю, что они теперь, “накануне” – накануне уже полного российского растления, полного одичания, полного людоедства! – усвояют некоторые новые приемы, стараются блюсти известную благопристойность. Но нет, тут не то. Слишком высокого благородства и блеска был наш почивший соратник.
Лично я знал его мало, но твердо говорю: из несметного множества людей, навсегда и в числе очень, очень немногих выделился для меня его прекрасный образ. Та радость, которая охватывала меня при встрече с ним, была результатом всего нескольких свиданий. Но я не сомневаюсь ни на минуту: в этом человеке мне не пришлось бы разочароваться – сколько бы ни продлились наши дни.
Великая потеря, еще одна. Боже, да когда же конец несчастиям России? Это что-то такое, что начинает внушать почти суеверный страх. Год за годом, день за днем совершенно непрерывная цепь несчастий, потерь. И каких! Если даже какая-нибудь нелепая, дикая случайность, то и то она падает только на Набоковых! Мы не святые, но дело наше все-таки святое, и потому без всякого кощунства можно вспомнить страшную легенду о том, как святой играл в кости с дьяволом за власть над Фиваидой: ни единой удачи за весь день! Иначе, конечно, и быть не могло: дьявол сел на обрыв над Нилом спиной к солнцу, оно его не слепило, он в удачной, мошеннической игре становился все увереннее, все наглее, а у святого слезились глаза, дрожали руки, трепетало сердце – где же тут выиграть? Да, но все-таки – за что? Когда конец дьявольскому счастью?
Дай Бог всех благ будущей, “новой” России. Только когда-то еще наживет она своих Набоковых? У России прежней, старой они были. Ей есть чем гордиться. И, увы, есть о чем скорбеть.
“Голубь мира”
Гауптман вдруг затрепетал – он “протестует” против “готовящегося в Москве кровопролития” (казни эсеров). Он в страхе за “несчастные жертвы” – и за Россию: русский народ гибнет от голода, но, слава Богу, его кормят, и в этом добром деле участвует и западный пролетариат: “Пусть же властители Москвы не уничтожают этого движения насилием, которое Западу останется непонятным” (все прочее понятно!), – иными словами, как буквально сказано в женевской газете “Ля Фамин”:
“Смерть социалистов в Москве вызовет смерть множества людей на Волге, ибо рабочие Европы помогают русским голодающим потому, что видят в России страну революции и социальной эмансипации, а казнь социалистов будет для них холодным душем”, – это ведь только от нас, буржуев, требуется быть “вне политики”, когда речь идет о голодающих! Кончает Гауптман со всем блеском “высокого” стиля: “Пусть заповедь «не убий» снова сделается священной! Я выпускаю этого голубя мира в Москву – и пусть он вернется с масличной ветвью в клюве!”
Да, все слова сказаны.
Да, “я, человек, воистину стыжусь теперь поднять глаза мои на животных”, как сказал мне один сербский епископ…
Четыре года реками, морями текла кровь в России – давно ли сама Чека опубликовала, что, по ее подсчету – только по ее подсчету! – казнено около двух миллионов душ: Гауптман, друг пролетариата, “несущего в мир новую, прекрасную жизнь”, не проронил ни словечка. Четыре года пожирали Россию – и отравили до мозга костей на многие поколения! – пещерный голод, тьма, холод, вши, тиф, чума, холера, сифилис моральный и физический, жестокость, низость, воровство, гомерическое сквернословие – и все в таких размерах, что и у гориллы стала бы шерсть дыбом: Гауптманы молчали или только кивали головой на уверения “русской демократии”, что все это пустяки по сравнению с величием “великой русской революции” и что надо “верить в великий русский народ и его светлое, демократическое будущее”… Разрывались крестными ранами, неизгладимыми, несказанными, горше всякой казни, миллионы русских сердец, на глазах которых в прахе растоптаны были все уставы Божеские и человеческие, убиты сыновья, матери, братья, жены, обесчещено все самое святое и кровное, “там на потребу” выброшены мощи, пред которыми мириады людей находили сладчайшие в мире слезы и надежды, казнены “смертью лютой, надругательной” сотни священнослужителей и на днях еще – за один словесный протест против разбойного грабежа алтарей на штаны Красину – осуждены на смерть митрополит Вениамин, епископ Бенедикт и десятки священников: Гауптманы молчали и молчат. Но вот, наконец, настоящая страшная весть: социалисты в опасности! И уста разверзаются: “Лети, лети, голубь мира!”
– Ей, Господи! Стыжусь поднять глаза на скота, на животное!
Литературные заметки
Это не полемика, не политика, а уж чисто литературная заметка, имеющая, к сожалению, вовсе не злободневный, а постоянный интерес.
Приехала в Париж Е.Д. Кускова в очень добром настроении, а я, удрученный ее же собственными сообщениями о России, приуныл – только и всего, – а газета П.Н. Милюкова оттрепала меня за вихор, за мое уныние: поглумилась над моей “почтенностью” (“почтенный беллетрист”), пожурила за “раздраженность” – точно нет ни малейших причин у нас раздражаться! – возмутилась, что я лезу в политику, когда у меня есть “определенное место в литературе” и припечатала: “обыватель”, сам себя зачисливший несогласием на бодрость Кусковой “в определенный лагерь” – очевидно, очень преступный и позорный, – обыватель, нашедший себе “единственный приют” в “Слове”, которое, однако, “сконфузилось за него…” Как же не отметить в литературной летописи это любопытное зрелище – г. Икс из “Последних новостей” дерет за вихор г. Бунина! – и как не впасть опять в уныние: уж очень старо и постыдно это зрелище!
“К старому возврата нет!” Да нет, в том-то и беда, что во многом мы ужасно застарели
