Сложенная бумажка идет в Валькин карман.
Мы стоим у палатки. Закутавшись в мешок, неловко прыгает Леха. Температурит что-то парень. Видимо, простыл все же в ту ночь.
— Значит, так, — говорит Валька. — Значит, шефу — письмо. Значит, на Садовой, зовут Лена. Все вроде записано.
— Пошли, — коротко бросает Мишка.
— Ну так как же? — растерянно бормочет Валька. — Ай-хо! — вдруг говорит он.
Улыбки. «Ай-хо!» — боевой клич онкилонов, тех, что уплыли на север…
Они уходят. Картинным силуэтом темнеет согнувшаяся под рюкзаком с образцами фигура Мишки и рядом крохотная в длиннополом смешном ватнике фигура Вальки.
— Э-ге-ге-гей!.. — кричу я.
Фигурки замирают. Поднимают бинокль к глазам тонкие палочки рук. Шарахается от крика где-то в небе гагара. Желтым заревом полыхает тундра. Я смотрю на Виктора. В сторону отвернулся мой начальник, старательно изучает серую ленту реки. Опустив длинные руки, стоит Григорий.
Смешные мы все же люди-человеки, думаю я.
Я сижу в палатке. Виктор и Гришка только что ушли к месторождению. Я вернулся оттуда. Мы по очереди дежурим у Лехи. Не на шутку разболелся парень.
— Нутро у него, понимаешь, протестует, — так сказал материалист Гришка.
Я привожу в порядок записные книжки. Кончается день. Сильные густые тени падают с гор. Вероятно, сегодня будет первый лед.
Первый лед, с появлением которого жиреют и тревожными стаями мечутся гуси.
…Будут морозные ночи в палатках, будут крепкие, как дубовый шар, сентябрьские дни. Голубые ниточки тундровых рек, отмели и скалы все еще ждут нас…
Глаза Лешки лихорадочно поблескивают в сумерках палатки. Красным помидором пылает его лицо. Грипп? Воспаление легких? Тиф? Менингит?
— Переболеешь — встанешь, — сурово басил ему на прощание Мишка.
Лехе худо. Я не знаю, как быть. Он проглотил уже страшное количество кальцекса, аспирина и биомицина. Больше в аптечке ничего нет. — Только йод. Йод не пьют. Эх, я знаю, что тут надо! Надо малины и бабушкино ватное одеяло. Морщинистую материнскую руку на лбу. Но где я возьму тебе маму, Лешка?
…Обмелевшие за лето ниточки рек. Озера покроются льдом. Мы будем замыкать петлю. Еще стоят нерешительной стайкой значки на карте.
— Леха, — говорю я, — ты давай в геологи. Плюнь на своих греков.
Лешка молчит. Думает что-то парень. Страшным жаром горит его лицо. Черные тени крадутся в палатку. Густым стеклом висит воздух. Белеет на западе снежник.
— Леха, — говорю я.
— Не надо… — просит он.
Ночью мне делается совсем страшно. При свете свечки Лешкины глаза блестят как-то тревожно и жутковато.
— Зуб ноет, — тихо говорит Лешка.
Я достаю вату и пузырек с соляной кислотой. Испытанный злодейский метод. Спи, Леха! Леха не спит.
Но как заменить ему мамкину руку, как согреть этого парня?
— Ты хороший парень, Лешка, — говорю я. — Это ничего, что ты пижон.
— Я не пижон, — говорит Лешка, — просто иногда так…
Ночью он легонько бредит. Я боюсь зажечь свечку, чтобы не разбудить его. Слушаю.
— Рыбы, — говорит Лешка. — Куда плавают рыбы? В воде же темно, они не знают, куда плыть. Надо зажечь им костры, чтобы видели, а то как же… Зажгите костры в океане…
Он много говорит. Я не могу заснуть.
Наутро приходят Виктор и Гришка. Гришка варит очень крепкий чай и разбавляет его спиртом. Потом заставляет Лешку выпить эту взрывчатую смесь. Лешка лежит в двух мешках и обливается потом.
— Порядок! — говорит Гришка. — Дедов способ. Любую простуду вышибает.
ФинишЯ издали замечаю Мишку. Одинокая темная фигура спускается по желтому склону холма.
— Мишка идет! — говорю я ребятам. — Один.
— Мишка? — суетится Григорий. — А у меня чай не готов. — Он возится за палаткой с примусом. — Миша любит чай крепкий. Миша любит чай горячий. Не подкачай, Григорий, — говорит он сам с собой.
Мишка подходит шагом до смерти уставшего человека.
— Привет, бродяги! — здоровается он.
Только голос у Мишки не под стать словам. Такой серьезный голос.
— Ну как? — спрашивает Виктор.
— Порядок! Как в аптеке.
Я смотрю на Мишку. Чуть кривоватая улыбка застыла у него на лице. Резкие морщины режут лоб и щеки. Грязная тельняшка торчит из-под ватника. Видимо, здорово устал парень.
— Мишка, — говорю я, — а ведь мы уже взрослые люди. Нам по тридцать. Мужики мы. А я все думаю, что ребята!
Ничего, что небо очень злое,Пусть пурга метет вторые сутки.Верь, что будет небо голубое,—Голубей чукотской незабудки,—
мурлычет за палаткой Григорий. Очень ему нравится эта песня.
— Гриш, мы тебя в консерваторию определим. Ладно? — доносится из палатки.
— Если условия подойдут, то можно и в консерваторию, — миролюбиво отшучивается тот.
— А что ж! Люстры, поклонницы, аплодисменты, — рассеянно замечает Мишка. — Значит, так.
— Ай-хо, старик! — говорю я.
Мишка устало улыбается. Виктор тихо подходит к нам.
— Миш, ты извини, — говорит он.
— За что?
— Так. Вообще извини.
— Все мы люди… — вздыхает Мишка.
Глупая, между прочим, поговорка: «Жизнь — это как стрела», — почему-то вспоминается мне.
— А чай уже готов, — вполголоса сказал Григорий.
Примечания
1
Мечинки (чукот.) — хорошо.
2
Чаат (чукот.) — аркан для ловли оленя.
3
Какумэ (чукот.) — удивленное восклицание.
4
Мури тагам (чукот.) — Я пошел.
