Читаем без скачивания Лиходеи с Мертвых болот - Александр Зеленский

— С-спасибо, милый б-брат. И не з-забудь о юной паненке, что обещал мне уступить…

Разбойник и командор конвента стояли рядом. Оба горбатые, с кривыми ногами и жиденькими седыми волосами. Только у одного из них волосы были длинные, а у другого — короткие и на самой макушке выстрижен крест.

Я старался не дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Если б они меня увидели сейчас, то вряд ли бы мне удалось даже приступить к этому повествованию…

(Из записок лейб-медика польского королевского двора пана Романа Глинского.)

Глава 16

РУСЬ. СУДЫ ДА ПОКУШЕНИЯ

Воевода недовольно взирал на двух пузатых, похожих друг на друга купцов, затеявших долгую и злую тяжбу. Один, белобородый, утверждал, что продал другому сукно за полтора рубля, но тот заплатил только рубль. Второй же, кривоногий и сутулый, говорил, что уговор был именно на рубль и его он отдал.

— А кто ваши слова подтвердить сможет? — осведомился воевода, зевая.

Это ж надо, с какими глупостями лезут! Толку-то с них, как с лысых овец — ни один не догадался поднести воеводе «барашка в бумажке». А все туда же — с челобитной лезут, скупердяи. Как тут судить-то? Поди разбери, кто из них врет.

— Так кто ж подтвердит это, кроме глаз его бесстыжих? — крикнул белобородый.

— Ох-хо-хо, можно подумать, что его очи чисты, как вода родниковая! Ух, воровская твоя душонка! — погрозил пальцем кривоногий.

— А можешь перед образом крест поцеловать? — спросил воевода кривоногого ответчика.

— Поцелую!

— Ах, ты!.. Как же ты перед образом Христовым врать собрался, анафема? — заорал белобородый и потянулся скрюченными пальцами к своему врагу.

— Тихо! — стукнул по столу воевода. — Не кипятись, купец. А ты сам готов крест целовать?

— А то нет? Готов!

— Во прохвосты! — возмутился воевода.

Целование креста — дело святое, редко кто осмелился бы врать перед образами. В народе судиться через целование креста считалось неприличным и зазорным. Но купцы вошли в такой раж, что им на это наплевать стало, и одна мысль их обуяла страстная — как бы друг друга с носом оставить.

— Ну-кась, Алексашка, запиши в книгу, что назначено мной целование креста, — сказал воевода своему дьяку, и тот, склонившись над столом, ожесточенно заскрипел пером. — Ну что, пошли, купцы добрые. Немедля целование произведем.

Воевода, купцы и дьяк направились к собору, и за ними тут же увязались зеваки, рассчитывавшие поглазеть на что-либо интересное. Толпа разрасталась.

До собора было всего несколько шагов. Батюшка Никодим тут же начал приготовления. Перед образом Иисуса повесили деньги, служащие предметом спора. Воевода тоже заинтересовался — хватит ли духу у кого-нибудь из купцов поцеловать крест?

— Ну чего, давайте, — махнул рукой воевода.

Без раздумий и колебаний белобородый бухнулся на колени и, поцеловав поднесенный батюшкой крест, произнес страшную клятву. Поднявшись с колен и отряхнувшись, он прошептал кривоногому:

— Съел?

Ответчик тут же бухнулся на колени и заорал:

— Дайте крест! Тоже хочу.

Поцеловав крест, произнеся клятву, он встал и прошептал белобородому:

— А ты съел?

Воевода был озадачен.

— Жребий, — махнул он рукой, немного подумав.

Услышав это, толпа, набившаяся в храм, и обрадованная давно не виданным развлечением, повалила на площадь и окружила спорщиков, те же, налившись, как вареные раки, кровью, сверкали друг на друга очами, из которых, казалось, вот-вот вылетят молнии.

Дьяк Алексашка держал в руках два восковых шарика, за которыми успел сбегать в приказную избу. Он выцарапал на них имена обоих купцов и протянул воеводе.

— Подь сюда, — воевода поманил пальцем здоровенного стрельца, поскольку для жребия по правилам выбирались самые высокие люди. — Сымай шапку.

Стрелец снял шапку, и воевода кинул в нее шарики. Потом вытащил из толпы высоченного, с придурковатым лицом, крестьянина и протянул ему шапку.

— Тяни шарик.

Засучив рукава, крестьянин запустил руку в шапку. Все замерли. Утихли крики, смех. Сейчас должно было состояться самое главное.

— На, — крестьянин протянул восковой шарик воеводе.

— Парамон! — торжественно выкликнул тот нацарапанное на шарике имя.

Кривоногий радостно хлопнул в ладоши, а белобородый открыл рот и начал хватать им воздух, как выброшенный на берег карась.

— Это как же? — наконец просипел он.

— Ну чего, съел? — хмыкнул Кривоногий.

— Съел! — заорал белобородый и врезал со стуком своему недругу кулаком по голове, а потом вцепился ему в бороду.

Толпа бросилась их разнимать, драчунов удалось растащить в стороны.

— Слышь, никому не скажу, — прошептал дьяк Алексашка утиравшему кровь из разбитого носа белобородому. — Но кто ж все-таки прав был?

— А черт его поймет, — вздохнул белобородый. — Оба в усмерть пьяные были, когда договор заключали…

Вернувшись в приказную избу, воевода глотнул кваса из ковша и недовольно глянул в окно. Около ворот ждала толпа челобитников, с которыми предстояло еще разбираться. А на воеводу как раз нашла лень, что бывало с ним нечасто, но периодически. Никуда не денешься — надо работать.

— Эх, прав батюшка Никодим, тяжела доля человека государева. Правильно, Алексашка?

— Сущая правда, — с готовностью кивнул Алексашка.

Уж кому, как не ему, была знакома эта истина. Ох, как туго приходилось порой ему. Воеводе-то что — он из знатных, из дворян, а вот хуже всего работящему люду, подьячим приходится.

Алексашка подьячим был в одном из московских приказов, помнит, однажды начальник пораньше ушел, а братия загуляла и ничего не сделала. Увидев это, начальник приказал утром всех к столам привязать, чтоб до заката работали без отдыха и никуда уйти не могли бы. А уж секли их постоянно. В народе даже поговаривали, что дьяков специально с детства к розгам приучают, чтобы потом на службе государевой легче было. А то непривычный человек долго не проживет так.

Да, туговато Алексашке в Первопрестольной приходилось. Хоть и подворовывал, и мзду брал за мелкие делишки, за то, что словечко замолвит иль бумагу какую справит, но с радостью принял, когда его сюда с воеводой перевели «с повышением». Как же, теперь он не подьячий, а самый что ни на есть дьяк. Намного легче стало и сытнее, и уважения больше. Не, дьякам да подьячим надо подальше от Москвы держаться.

— Пущай следующего челобитчика зовут, — вздохнув, махнул рукой воевода, готовый приступить к работе.

За выслушиванием жалоб, причитаний, обвинений, порой совсем несусветных, подошло время обеда. От распорядка воевода почти не отходил и любил все делать со вкусом — поесть сытно, поспать сладко, а дела свои государственные провести с выгодой для себя.

— Ну, пока хватит, — сказал он выпроводив за порог очередного челобитчика.

Сегодня он намеривался отобедать не дома, а в гостях. В сопровождении двух стрельцов, с которыми редко расставался, зная буйный прав иных местных жителей, он направился к дому губного старосты. За высоким частоколом виднелся двухэтажный островерхий терем. Конюшни, сараи, кладовые — ими был застроен весь двор. Окна в тереме были узкие и маленькие, бревна толстые, постройка выглядела основательно и походила на крепость.

Воевода шагнул во двор, над которым стоял запах навоза, домашней скотины. Дворня при его виде заметалась, начала кланяться, побежала предупредить хозяина о знатном госте.

Пройдя в светелку, воевода крикнул:

— Встречай дорогих гостей, Егорий!

Староста восседал за длинным, покрытым скатертью столом. На его лице застыло привычно унылое выражение, но при виде воеводы он попытался изобразить радость, встал, протянул руки, провел, как требуется по обычаю, гостя к столу и усадил рядом с собой.

— Рады тебе, Егорий. Спасибо, что зашел. Откушай трапезы скромной, пожалуйста. Может, и о делах наших скорбных словечком другим перемолвимся.

— Ох, от дел этих голова, что чугунное ядро, тяжела.

Засуетилась дворня. Вскоре стол был заставлен кувшинами да блюдами, литыми из олова да серебра, а также фарфоровыми тарелками, братинами с напитками. Рядом стоял ключник, готовый выполнить повеления хозяина или его гостя. Воевода удовлетворенно хмыкнул, обозрев стол, и принялся за еду.

Чего тут только ни было: пироги с мясом и капустой, свинина и зайчатина под соусом, щи с курицей, прозванные в народе «богатыми», соленая осетрина и икорка, привезенные купцами с самой Волги, три вида паштетов. Все это разбавлялось добрым церковным вином, а еще винами заморскими — мальвазией, рейнским. А на десерт были яблоки в патоке, пастила, сахарные пряники.

Вскоре воевода откинулся к стене, отдуваясь и тяжело дыша.

— Отведай еще мизюню из арбузов — редкостная вещь, — предложил губной староста.